МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Глава I. Начало утопии

← к списку статей

«В течение долгих десятилетий советское общество было втянуто в жанр реализуемой утопии. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» - не только песня, но и программа мифического «светлого будущего». Утопизм стал официальной религией - извратив?ий все понятия о нравственности, о свободе, о человеческом достоинстве... За обещанное в будущем земное царство» народу при?лось заплатить ужасную цену.»

А. Виноградов, писатель

Кру?ение Российского государства

Весть о февральской революции 1917 года при?ла в Ставрополь сразу, хотя какое-то время ставропольский губернатор князь Сергей Дмитриевич Оболенский пытался держать ее в строжай?ем секрете. Это был последний губернатор Российской империи здесь, в Ставрополе.

В про?лом полковник русской армии на Кавказе, повелением императора Николая II он принял Ставропольскую губернию в драматический период истории.

Василий Михайлович Краснов, сын некогда известного просветителя и педагога Михаила Васильевича Краснова, прокурор и надзиратель за соблюдением законности в Ставропольской губернии при российском монархе, затем при Временном правительстве, боль?евиках и Деникине, в «Воспоминаниях о 1917-1920 годах», изданных в 20-е годы в Берлине, цитировать которые будем не раз, писал:

«Губернатор князь С. Д. Оболенский направил все усилия к тому, чтобы полученные из Петрограда вести не вы?ли за пределы интимного круга его ближай?их сотрудников, и ли?ь после получения акта отречения государя созвал совещание в составе начальников официальных учреждений, городского головы и представителей земской управы... Вести о произо?ед?ем просочились наружу и стали достоянием ?ироких кругов населения, и вывели жизнь города из обычной колеи. Здание городской думы превратилось в своеобразный клуб, клокочущий самыми противоречивыми слухами...

Наиболее экспансивные представители партийной молодежи использовали этот момент для устройства митингов, на которых еще туже наматывался клубок безответственных слухов... Губернатор князь Оболенский не выходил из своей квартиры. Вице-губернатор Ми?ин спе?но выехал из пределов губернии. Жизнь в официальных учреждениях замерла. На улицах стали учащаться попытки своевольного ареста должностных лиц.

Образовав?ийся при таких условиях из рас?иренного состава городских гласных Комитет общественной безопасности взял на себя инициативу обращения к военному округу с просьбой о срочной замене начальника гарнизона энергичным боевым полковником Гор?ковым... Тем временем при?ло официальное сообщение об условиях отказа Михаила Александровича от престола, организации Временного правительства, и вслед за этим посыпался дождь распоряжений из Петербурга и Москвы.

Циркулярным распоряжением Временного правительства в управление губернии вступил председатель губернской земской управы А.М. Кунин, помочь которому в его трудном положении молодого администратора комитет считал одной из своих первых обязанностей...

С нетерпением ожидался приезд из Петербурга члена Государственной Думы от Ставропольской губернии Д.Д. Старлочанова, который должен был прибыть к открытию губернского земского собрания. Но выступив?ий на собрании Д. Д. Старлочанов закончил свою об?ирную речь осведомительного характера тем, что «старые законы потеряли силу, новые еще не созданы, и вся надежда правительства на разумную самодеятельность на местах. Старайтесь только быть не левее здравого смысла»(1)

Что было даль?е, описал на? выдающийся земляк - писатель, драматург и общественный деятель ?лья Дмитриевич Сургучев. Но прежде коротко о нем самом. Коренной ставрополец, автор изданного в Москве двухтомника рассказов, где он критиковал произвол власть имущих, лихоимство, взяточничество, косность и прочие пороки общества, стал известным всей России. Его пьесы «Торговый дом» и «Осенние скрипки» ?ли в луч?их театрах Москвы и Петербурга. Он пи?ет книгу о жизни Ставрополя при губернаторе Никифораки («Губернатор»), начал издавать журнал «Ставропольский Сатирикон» и «Сверчок». Но все, с чем боролся писатель, померкло в сравнении с делами «поборников свободы» 1918 года. Тогда он пи?ет книгу «Боль?евики в Ставрополе», став?ую первым реквиемом по жертвам кровавого боль?евистского террора. В 1920 году

?лья Сургучев эмигрирует за границу, где выходит его роман «Ротонда», пьеса «Реки Вавилонские», публикуются «Этюды о Тургеневе» и многие другие произведения, а также создается «Театр без занавеса». Скончался ?лья Дмитриевич в Париже 19 ноября 1956 года, до последнего дня тоскуя по городу своего детства, юности и зрелых творческих лет. Об этом он писал в потрясающем по глубине чувств рассказе «Китеж (город)».

Много лет спустя Ставропольское книжное издательство переиздало книгу ?льи Сургучева «Губернатор», а на сцене Ставропольского драматического театра им. М.Ю. Лермонтова идет его пьеса «Осенние скрипки». Наконец, в Московском русском литературно-историческом журнале «Бежин луг» в 1992 году была опубликована повесть Сургучева «Детство императора Николая II», а в № 2 за 1994 год благодаря чудом уцелев?ему, видимо, единственному экземпляру, хранив?емуся у внучки писателя Татьяны Николаевны ?льинской, - своеобразный реквием тем событиям - «Боль?евики в Ставрополе», к которому мы будем обращаться не раз:

«Ставрополь - город тихий и мирный. Фабрик и заводов в нем почти нет. При?лого рабочего люда тоже нет. Если и есть рабочие, то все боль?е местные: сапожники, портные, ?орники. Город де?евый, плодами земными весьма обильный. Улицы в нем ?ирокие, сады - фруктовые и ка?тановые. Климат хоро?ий, здоровый. Щедрое, горячее южное солнце.

Говорят, что здесь даже чахотку можно вылечить... Живут здесь не в небоскребах, как в боль?их городах, а особнячками. Три-четыре комнаты, свой двор, свой сад, своя скамеечка перед домом, свой колодезь.

Как и все в России, город весьма взволновался, когда в феврале 1917 года при?ли первые известия о революции: ?умел, как улей, и по всем поводам - удобным и неудобным - пел «Марсельезу».

Председатель земской управы, ?агая по снегу в глубоких кало?ах и отдавая честь левой рукой, принимал на Соборной площади военные парады. Нотариусы, надев сапоги бутылками, ездили арестовывать жандармов. Управляющие банков разбирали архивы охранного отделения. Адвокаты учреждали милицию, прежних по¬лицейских уже без страха величали фараонами и перестали раскланиваться с быв?им полицмейстером. Все говорили громко, суетились на митингах, отправляли Родзянко приветственные и поздравительные телеграммы... На всех государственных зданиях повисли алые знамена, а портреты царя убирались. В городе появились толпы людей с красными бантами на груди...

Однажды по улицам города в ясный воскресный день про?ла демонстрирующая неболь?ая толпа. В ней почти совсем не было ставропольцев. Шли какие-то солдаты, какой-то матрос с папиросою в углу рта, какие-то неизвестные молодые люди. Впереди всех ?ел тщеду?ный человек неболь?ого роста, в черном пенсне, и нес красное знамя, на котором было написано белыми печатными буквами: «Долой Временное правительство!»(2)

Несмотря на обилие красного цвета в облике Ставрополя, все его население или боль?ая его часть поддерживало Временное правительство, приветствуя созданный в городе как гарант порядка Комитет общественной безопасности. Временное правительство поддерживал и местный военный гарнизон.

«...Назначенный из округа начальником Ставропольского гарнизона полковник Гор?ков, - писал Василий Михайлович Краснов, - явив?ись на одно из заседаний комитета, заявил, что гарнизон в полном порядке, и просил назначить день приведения к присяге войск. Присяга состоялась в ближай?ее воскресенье на площади Соборной горы, куда собраны были все части. После богослужения и слова епископа Михаила, обращенного к войскам с паперти собора, начальник гарнизона полковник Гор?ков, кавалер орденов Св. Георгия и Почетного Легиона, обратился к войскам с неболь?ой, произнесенной отрывисто, точно команда, с боль?им подъемом, речью, закончил ее словами:

«Государь и правопреемники указали правительство, которому мы все должны повиноваться. Политика - не дело армии. Выс?ее благо для нас - счастье Родины, выс?ий закон - исполнение своего долга перед Родиной и властью. Да сокру?ит Господь Бог всякую руку, подняв?уюся против России, и да поможет новой власти со¬хранить ее Великой. Клянусь служить Родине и власти всем сердцем своим и разумом... »

После присяги состоялся парад гарнизона. Войска проходили перед зданием городской думы, салютуя управляющему губернией и Комитету общественной безопасности. Вечером же у думского балкона открылся многолюдный митинг с речами, начинающимися боль?е частью словами: «Пали цепи... » и т.д.

«...Не быть левее здравого смысла» - можно так охарактеризовать первый период работы на местах, не делая исключения и для работы создав?ихся Советов, пока не заполнили губернию сорвав?иеся с фронта части 39-й дивизии.

Преобразованный после земского собрания в губернскую организацию, Комитет общественной безопасности в выработанном им самим наказе определил свою деятельность ролью вспомогательно¬го совещательного органа, действуя ли?ь до завер?ения выборов в Учредительное собрание и преобразования по новому закону городского и земского самоуправления.

Сгоряча комитет сменил весь выс?ий состав полиции, назначив в порядке общественной повинности лиц с юридическим образованием для заведования полицейскими участками. Обязанности начальника милиции несли одновременно нотариус В.?. Манжос-Белый и присяжный поверенный Н.Я. Павловский, - последний, впрочем, недолго. В.?. Манжос-Белый развивал кипучую энергию, проводя боль?ую часть служебного времени в полицейской пролетке, переносясь на паре буланых ло?адок с одной базарной площади на другую, оттуда на бойни, скотопригонный двор и т. д. Но обыватель, крепко помнящий правило, что земляк не может быть пророком в своем Отечестве, продолжал видеть в нем боль?е милого собеседника, чем главу полиции.

В полицейских участках дело на первых порах настолько плохо спорилось, что при?лось просить уволенных приставов взять на себя инструкторскую работу, и они весьма скоро вернулись в участки...»(3)

Между тем через город проходили возвращающиеся с фронтов вооруженные солдаты и матросы. Сразу все вокруг затаилось и насторожилось. Ожидали новых известий из Петрограда и Москвы... Учеба в ?колах прекратилась. Появились очереди за хлебом. На базарах резко подскочили цены на весь привоз, как и на местные продукты питания. Между тем правительство Керенского отпечатало новые деньги достоинством 20-40 рублей. Эти купоны неболь?ого размера назывались «керенками» и выпускались целыми листами, которые приходилось разрезать ножницами. Скоро и местное городское управление стало печатать свои деньги, на глазах падающие в цене. Так, на 100 рублей можно было купить ли?ь один фунт хлеба...

Кру?ение тысячелетнего Российского государства, как и 300-летней империи Романовых, породили утопическую иллюзию свободы народа от бесправия и нищеты через власть того же народа. Это было стра?ное и трагическое заблуждение, о котором писал еще известный предсказатель Нострадамус в своих «Центуриях». Он предсказал гибель монархов, «каким бы величием и пы?ностью ни отличалось их правление». Он же предвидел, что им на смену придет народовластие, которое «должно было превратиться в торжество всенародного бесправия».

Вячеслав Завали?ин в работе «Провидец» так писал о предсказателе: «... В «Центуриях» Нострадамус выступает суровым разру?ителем утопических иллюзий и надежд: не земной рай, а деспотию, войны и кровь дадут человечеству новые времена, хотя и будущее бессильно ли?ить человека права на свободу выбора между добром и злом, бессильно отлучить его от совести. Возможно, что Нострадамус вовсе и не предполагал, что на свете появятся Маркс и Ленин, Сталин и Гитлер. Но то, что Нострадамус не верил в практическое осуществление утопических идеалов, а был убежден, что в будущем восторжествует деспотизм под маской народоправства, оспаривать невозможно».(4)

Почитайте Платона, Кампанеллу, Томаса Мора! Там изложена вся программа того, что утопическое общество может стоять только на репрессивной системе, там все определено, кого надо сажать, кого убивать, как заставлять работать.

Во Франции утопия построения демократического общества на¬?ла свое практическое ре?ение в Великой французской революции, где в программном документе Робеспьера намечалось уничтожить всех французов стар?е 15 лет. Писатель А.А. Бу?ков писал: «Французы во время своей революции пролили столько крови и учинили столько зверств, что последствия, по мнения французских историков, сказываются и сегодня»(5). Далее он писал о последствиях, которые могли быть в России с победой декабристов:

«Вернемся к декабристам, которые были плохи не оттого, что «узок их круг и стра?но далеки они от народа», а потому, что совер?енно не просчитывали последствий. Массовое сознание российского народа образца 1825-го ни за что не позволило бы безболезненно перейти к грезив?ейся декабристам идиллии.

Революционная армия очень быстро раскалывается на несколько непримиримых лагерей, которые начинают войну по всем правилам. Параллельно в стране действуют верные уцелев?им членам императорской фамилии войска, польские повстанцы и массы крестьян, подняв?иеся на «бессмысленный и беспощадный» русский бунт. Как минимум несколько лет в стране тянется повсеместная гражданская война без фронтов и тылов, все воюют со всеми. Более чем вероятно, соседи начинают интервенцию, как сто раз случалось в истории многих государств при подобном обороте дел. В луч?ем случае отыщется в конце концов сильная личность вроде генерала Бонапарта или Франко, мар?ала Пилсудского или Боливара — и жесточай?ими мерами восстановит порядок. Но к тому времени страна будет залита кровью, выжжена и разграблена.

Между прочим, мы как-то ухитрились забыть, что великому князю Николаю в декабре 1825 было всего двадцать девять лет. ? не может не восхищать сила воли, ум и энергия совсем молодого человека, которого к тому же вовсе не готовили к роли самодержца. Ли?ний раз убеждае?ься, сколь много в критические моменты зависит от волевой и энергичной личности. Николай не просто мастерски подавил бунт - он вдобавок положил конец столетнему разгулу гвардии, вместо защиты Отечества занимав?ейся мятежами и цареубийствами, к тому времени выродив?ейся в скопище сытых бездельников, обеспечивав?их себе наследственные привилегии и думав?их о чем угодно, кроме защиты Родины».(6)

Здесь, конечно, А.А. Бу?ков не прав, ибо русское офицерство, и в первую очередь гвардейцы, на полях сражений с многочисленными недругами России проявляли чудеса героизма и самопожертвования. Но вот во внутренней политике страны зачастую становились нигилистами, при этом выдвигая на первый план свое личное благополучие. ? за это готовы были пролить кровь неугодных им. Это относилось и к последующим революционерам-утопистам, начиная с Е. Сазонова, ?. Каляева, ?. Мы?кина и др. М.А. Бакунин, основоположник анархизма, провозгла?ал необходимость «полного уничтожения политического и социального строя в России», доказывал при этом, что «страсть к разру?ению и насилию есть вместе с тем и творческая страсть». Оказывается, разру?ать, грабить и убивать есть творчество. Об этом распространялся и Заичневский в своей программе «Молодая Россия», одним из исполнителей которой был Петр Ткачев. Когда на суде у него спросили, сколько людей для осуществления преобразований в России намечалось уничтожить, он ответил: «Нужно думать о том, сколько их можно будет оставить».(7)

На смену одним революционерам-утопистам приходили новые, создавая свои политические группы, такие, как «Земля и воля», «Народная воля» и пр. ? все считали, что делают они свое дело в имя народа и на благо народа. Но развязанный ими кровавый террор против власти никогда не находил одобрения того же народа. Когда на Екатерининском канале Санкт-Петербурга был убит император-реформатор Александр II, освободив?ий крестьян от крепостников, в народе всех революционеров наименовали цареубийцами. ? когда главных убийц Перовскую, Желябова, Рысакова, Михайлова, Кибальчича и Гельфму приговорили к смертной казни и всенародно повесили, это было встречено в России как справедливый акт. Кстати, как известно, на? земляк Михаил Фроленко на Малой Садовой в устроенном подкопе в тот день готов был взорвать полторы пуда динамита, если бы здесь проезжал император Александр II.

Петр Николаевич Краснов, один из лидеров Белого движения в период Гражданской войны, одну из своих многочисленных книг посвятил зверскому убийству революционерами-утопистами царя-реформатора, который способствовал новому импульсу развития России - Александра Николаевича Романова, - «Цареубийцы». Всю эту революционную мерзость он генеалогически выводил из «Бесов» Ф.М. Достоевского.(8)

Однако на смену одним «борцам за народ» еще до «Великого Октября» приходили новые «бесы русских революций», руками которых были убиты более девяти тысяч представителей русской интеллигенции, военные, полицейские чины, министры и пр., в том числе такие известные реформаторы, как П.А. Столыпин, Д.С. Сипягин, В. К. Плеве и др.

Но все это были ли?ь цветочки, красные ягодки появились в 17 году, когда кучка авантюристов обманом народа захватила власть и начала настоящий геноцид против «буржуа», к которым эти недочеловеки относили весь генофонд россиян, формировав?ийся не одно столетие. Одновременно грабя и разру?ая все, что было великим в России - дворянские усадьбы, церкви и храмы, монастыри и царские дворцы. Но еще до разгула «красного террора», в 1921 году Е. Замятин в книге «Мы» раскрыл немыслимые зверства, которые непременно должны были последовать с установлением «диктату¬ры пролетариата». Этому же посвятил свои работы «Роковые яйца», «Собачье сердце» Михаил Булгаков. Да только ли они?!

?звестный американский историк-славист Джон Глэд, брав?ий интервью у многих русских писателей, изгнанных боль?евиками из советской России, вы?ел и на одного из ярчай?их представителей эмигрировав?ей интеллигенции - Бориса Андреевича Филиппова, своими глазами видев?его все революционные «прелести» во вчера еще цветущем, богатом, достаточно образованном и культурном центре огромной губернии - Ставрополе.

Филиппов, как В.М. Краснов и ?.Д. Сургучев, оставил об этом свои воспоминания, к которым еще не раз обратимся. Но сначала о нем самом.

Борис Филиппов родился 5 августа 1905 года в Ставрополе в семье русского офицера. Пережил революцию и Гражданскую войну в Ставрополе, затем последовала учеба на востоковедческом факультете Петроградского университета, выпускником которого, кстати, был и ?лья Сургучев. За участие в работе подпольного философского кружка крупней?его русского философа С. Аскольдова Филиппова исключили из университета, а затем и арестовали.

С 1937 по 1941 год он уже числится среди заключенных Ухто-Печорских концлагерей по статье «антисоветская пропаганда». Затем попадает в Новгород, вскоре захваченный немецкими войсками. С волной отступающих оказывается в Берлине, откуда перебирается в США. Там он пи?ет 30 томов поэтических, философских и литературоведческих произведений.

Многое из написанного Б. Филиппов посвятил родному Ставрополю: «Ветер Скифии», «Чужое небо надо мной», «Миг, к которому я прикасаюсь», «Живое про?лое», «Память сердца», «?збранное», «Всплыв?ее в памяти» и другие. В США он возглавляет крупней?ее издательство «Международное литературное содружество». Под его редакцией вы?ли четырехтомники Н. Гумилева и О. Мандель?тама, трехтомники А. Ахматовой и Б. Пастернака, двухтомники М. Воло?ина и Н. Клюева, однотомники Н. Заболоцкого, М. Шкапской, Б. Нарциссова...

Бориса Андреевича Филиппова знало все российское зарубежье, передовые люди Европы и Америки. В Лондоне на русском языке вы?ли его «?збранное» и «Всплыв?ее в памяти», где немало страниц посвящено событиям в Ставрополе кровавого 1918-го и голодного 1921 годов. ? ли?ь в советской России имя на?его выдающегося земляка было предано забвению. Но народ нельзя ли?ить памяти, как бы ни старались это сделать советские вожди. В мае 1991 года, в месяц и год смерти писателя и общественного деятеля и в первый год перестройки, имя Бориса Филиппова вернулось в Россию. Хотя и сегодня его работы остаются малоизвестными ставропольцам.

?звестный американский славист, исследователь истории русской культуры эмиграции, профессор русской литературы университетов Чикаго, Джорджии, Айовы, Мэриленда и других, в США встретился с Борисом Филипповым. В своей книге «Беседы в изгнании.», изданной в 1987 г. в Ва?ингтоне, Джон Глэд писал о своей встрече с Борисом Филиповым:

- Давайте начнем в хронологическом порядке, Борис Андреевич. Какие у вас воспоминания о революции?

- Видите, революцию, во-первых, надо различать: была февральская и была октябрьская. Февраль был встречен восторженно буквально всеми. Теперь многие, отсюда, революцию проклинают, проклинают и февраль. Но надо сказать, что февраль буквально был встречен, ну, как пасхальные дни. Люди поздравляли друг друга, люди самых различных ориентаций. Потому что даже монархисты видели, что старый строй пал и никогда уже не возродится.

- Вы где были, когда произо?ла революция?

- В Москве. Мы, гимназисты, все ходили с красными бантами... Мы ходили на митинги, слу?али... Мы все были в упоении. Это был праздник...

- А Гражданская война?

- В Москве начался голод. Я и моя мать родились на Северном Кавказе, в Ставрополе. Там было тогда относительное довольство, и мы поехали туда...»(9)

Гражданская война, в том числе для семьи Филипповых, была еще далеко, когда в Петрограде полулегально проходил VI съезд боль?евиков, призвав?ий к новой, уже социалистической революции. Это произо?ло в конце июля 1917 года. «Готовьтесь же к новым битвам, на?и боевые товарищи, - говорилось в ре?ении съезда боль?евиков. - Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, копите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамя партии, пролетарии и солдаты! Под на?е знамя, угнетенные деревни!»(10)

Отзвуки призывов боль?евиков к новой, уже не бескровной, революции, стали доходить и до губернского центра, находив?егося в эйфории мифической свободы. Призывы эти не могли не взволновать общественность города, где немногочисленные местные боль?евики начали толкать народ к анархии и разбою. Председатель созданного губернского Совета крестьянских депутатов эсэр Александр Александрович ?ванчин-Писарев от имени крестьян губернии и своей партии пи?ет в Петроград гневное письмо Керенскому:

«В настоящее время в Петрограде заседает съезд «боль?евиков», в рядах которых чуть ли не девяносто процентов провокаторов, немецких наймитов, агитаторов и ?пионов - тех «боль?евиков», которым честь и Родина ничего не значат.

Эта ?пионски-агитаторская немецкая банда сумела подойти к русскому солдату и рабочему с помощью крикливых и хвастливых фраз, разбить стройные ряды освобожденного и опьяненного от счастья свободы русского народа... превратить молодую русскую демократию и свободную армию в бу?ующее нелепо море... Однако меры ре?ительные против этих предателей и философствующих негодяев не принимаются, а если и принимаются, то нере?ительные и половинчатые.

Разве можно допустить, чтобы в каких-либо других странах, например, во Франции или Англии, существовали бы подобные ?айки, рассеянные по стране и не подчиняющиеся правительству... Допустимо ли у нас существование такого антигосударственного ядра, как на?и «боль?евики»... во время небывалой войны и борьбы за человеческие права и целостность России!

Для меня непонятна совер?енно такая терпимость правительства к этой антигосударственной для России группе людей. Непонятна снисходительность, с которой правительство слу?ает и заставляет слу?ать всю исстрадав?уюся, истекающую кровью, ослабевающую Россию завывания «боль?евиков» на демонстративно устроенном съезде... Просто иной раз не вери?ь, что живе?ь в России, не вери?ь, что делается! ? делается во имя какой-то философски выс?ей справедливости, блеск которой, однако, в недалеком будущем потонет в крови и слезах стыда и отчаяния еще новых миллионов русских граждан... Ведь разруха пойдет еще глубже и даль?е во все области жизни. Стра?но подумать, может быть, России в прежнем виде и смысле и не будет...

Находясь с Вами, дорогой и глубокоуважаемый Александр Федорович, в одной партии и веря в Вас как в человека, знающего Россию не из прекрасного далека и только по книгам... я позволю задать Вам вопросы, одинаково мучающие меня и многих моих товарищей и по партии, и по Совету крестьянских депутатов: во имя каких выс?их соображений дают этим людям возможность разру?ать так трудно налаживаемое дело общественности?

Что по этому поводу я могу сказать своим товарищам-крестьянам и как их успокоить?

Преданный Вам и уважающий А. ?ванчин-Писарев. 2 августа 1917 года, г. Ставрополь».(11)

Получил ли ответ от Керенского на? земляк, история умалчивает. В Ставрополе между тем к августу 1917 года численность ленинской группы РСДРП (б) составляла менее 60 человек. В то же время членов партии Народной свободы (кадетов) было свы?е 120 человек. Наиболее многочисленной была партия эсеров - 3000 человек. Как известно, именно эта партия выдвинула лозунг «Земля - крестьянам», который был «позаимствован» ?льичем, за что группа эсеров-боевиков, возглавляемая ставропольцем Ф.М. Онипко, готовила поку?ение на Ленина и Троцкого.(12)

Ставропольскими боль?евиками были как рабочие, так и гимназисты и «вечные» студенты из крупных городов России, изредка наведывав?иеся в Ставрополь. После февральских событий многие вновь оказались здесь, где особенно выделялась Мария Вальяно. Как писал В. Краснов, «это была дочь прогорев?его миллионера, миловидная деву?ка с тяжелой, чуть не до земли, косой, с грудным, подкупающего тембра голосом, обычно заканчивающая свои выступления словами «выливая воду из ванны, бойтесь вместе с водой выплеснуть ребенка», что вызывало бис у слу?ателей».(13)

Забегая вперед, скажем, что в дальней?ем Вальяно стала членом Чрезвычайной комиссии, или ЧК, в Ставрополе, на совести которой зверская казнь генерала П. Мачканина. А пока «красные мальчики» и «красные девочки», как горожане окрестили «младо-боль?евиков», выдвинули лозунг: «Долой войну империалистическую! Да здравствует война гражданская!»

Между тем эйфория призрачной свободы настолько затуманила головы обывателей, что они не почувствовали грозящей опасности в выдвигаемом боль?евиками лозунге, в открытую призывающего к братоубийственной гражданской войне. Примером тому стали события в Петрограде, когда в конце августа 1917 года генерал Корнилов попытался отобрать власть у Временного правительства, разогнать Советы, покончить с боль?евистскими главарями и тем спасти Россию. Однако ли?ь партия Народной свободы (кадеты) поддержала выступление генерала. То же произо?ло и на Ставрополье, где ни эсеры, ни другие партии так и не поняли отчаянного ?ага русского генерала по спасению Отечества. Более того, когда известный ставропольский предприниматель и общественный деятель ?. Венецианов в местной печати заявил о поддержке им корниловского движения, он был тут же арестован местными властями под одобрительные выкрики всесословной публики и препровожден в тюрьму. ? что удивительно, выступления против Корнилова как в России, так и в Ставрополе проходили под лозунгом «Защитим демократию, спасем революцию».

Казалось, медовые послефевральские месяцы приведут Россию к миру, благополучию и национальному единству. Но никто еще не знал, что страна, по образному выражению ?льи Дмитриевича Сургучева, поражена «тифозной во?ью, имя которой - боль?евизм».

Тифозная во?ь

«Русский боль?евизм и сыпной тиф, - писал Сургучев в книге «Боль?евики в Ставрополе», - имеют очень много общего. Человек едет по железной дороге, сидит в трактире или кинематографе, беспечно гуляет в толпе. К нему заползает какая-то серая незаметная во?ь, жалит его, и человек две недели после этого, ничего не замечая, живет как ни в чем не бывало. Он, по-видимому, совер?енно здоров: так же, как и прежде, ест, пьет, ходит по улицам, но где-то в крови уже идет разру?ительная работа. Проходит срок, и он начинает чувствовать, что у него кружится голова, хочется лечь в постель, к вечеру его знобит. Даль?е боль?е: температура поднимается до сорока градусов, человек уже впадает в бессознательное состояние, начинается горячка, бред, больной вскакивает с кровати, бежит во двор, стремительно мчится куда-то... Наконец сердце не выдерживает, и наступает смерть.

Серенькая, противная на вид, незаметная во?ь сделала свое дело.

Так и боль?евизм... Мы сейчас больны ду?евной болезнью. Нас укусила во?ь, привезенная, как в колбе, в германском запломбированном вагоне.

К здоровым и в сущности хоро?им и добрым людям, приняв человеческий облик, вкрадчиво вползает это существо и начинает человеческим голосом говорить такие вещи:

- Товарищ! Все, что было до тебя, все люди, укра?ающие землю, строив?ие соборы, писав?ие книги, высек?ие из мрамора статуи, - все эти люди - ничто. ?бо сами они буржуи и работают для буржуев. Учитель народной ?колы, который за тридцать рублей учит твоих детей, - тоже буржуй и пьет твою кровь. Почтальон, который носит тебе письма, - тоже буржуй, потому что, смотри, на нем панская фуражка с синими ?нурами. Все они буржуи, твои враги. Помни, что вы?е твоего живота и желудка нет ничего на земле. Ты должен жить в раю, как можно мень?е работать и как можно боль?е получать. Твоя сытость - вы?е всего, вы?е Родины, вы?е отцов и дедов, вы?е Бога...

Во?ь жалит ядом, а человек, не подозревая ничего, смеется. Он яснее ясного знает, что уж кто-кто, а учитель и почтальон - не буржуи...

Человек посмеивается и не знает, что дело сделано, что кровь-то его уже отравлена, что он уже заболел, и теперь только выжди срок, а дело свое в?ивый яд сделает...

Но бывает и так. ?зрубив топором мебель, разбив всю посуду и поджег?и собственный дом, человек в припадке безумия убивает жену, ду?ит своих детей и, наконец, кончает с собой...

То же случилось и с русским человеком. Заболев стра?ной болезнью, он начинает сквернить свою землю, жечь свои храмы, убивать своих родных людей и, случалось, оружие, поднятое им на брата, обращалось на него же самого...

Вся разница между укусами в том, что тифозный паразит кусает тело, а боль?евистский - разум и ду?у человека, и тогда такого человека нужно отправлять либо в сумас?ед?ий дом, или же, если он сам является паразитом, могущим разнести заразу, уничтожить. Здесь важно поставить правильный диагноз, имеем ли мы дело со случайным заболеванием или это хроническая болезнь в боль?евистской авантюре. От этого диагноза и лечение будет двояким: безумца - в сумас?ед?ий дом, где будут его лечить, а авантюриста, как заразу, нужно предать законному суду...

Борьба же с этим злом двоякая - оружием и словом правды о боль?евизме. К сожалению, на? простолюдин, не имея никаких своих взглядов, живя в полной политической темноте, представляет удобную почву для насаждения в его ду?у каких угодно анархических и других идей, ибо по натуре своей каждый в отдельности русский крестьянин - анархист-индивидуалист.

Но самый уклад жизни русского крестьянина по своему характеру - стремление к спокойной трудовой жизни и работе - не может долго пребывать во лжи, он проснется, он уже просыпается и стряхивает с себя навязанное ему «хамодержавие» вместо про?лого «самодержавия».(14)

?звестный писатель ?горь Бунич в книге «Золото партии» писал: «Безумие боль?евизма» - это болезнь, что-то вроде бе?енства нации; этот диагноз, к сожалению, социологи поставят сли?ком поздно, считая, что даль?е должны работать психиатры. Социализм - «это идеология зависти» - еще в 1918 году определил Бердяев, но его, к счастью, никто не услы?ал, иначе бы уничтожили на месте. Бацилла бе?енства или идеология зависти, или то и другое. Пусть ученые будущего разберутся, как на такую приманку удалось поймать народы огромной страны, поверив?ие в возможность построения Царства Божьего на крови и разбое».(15)

«Тифозная во?ь», описанная Сургучевым, к тому времени заполонив?ая Петроград, Москву и многие города России, только добиралась до Ставрополя. Но и после ее появления здесь потребовался «инкубационный период», прежде чем болезнь начала распространяться сначала среди солдат и местного люмпена, а потом уже захватила часть мещан. Однако прочие сословия города - дворяне, офицеры, интеллигенция и боль?ая часть тех же мещан - имели противоядие от этой новой и стра?ной болезни - духовность, основанную на православных ценностях. Да и сами заболев?ие, самым расхожим выражением которых было «Хуже не будет», увидев сгущающийся боль?евистский мрак, начали выздоравливать, правда, далеко не все...

«Хуже не будет»

Еще в марте 1917 года в Ставрополе был создан Комитет общественной безопасности, ставив?ий своей целью «создание спокойствия в городе». К этому времени по распоряжению Временного правительства от власти был отстранен последний ставропольский губернатор - князь Сергей Дмитриевич Оболенский, оказав?ийся в центре политического водоворота, который начал стремительно разру?ать все стороны жизни губернии и города Ставрополя, в том числе и хозяйственные. До последнего дня пребывания в должности он предпринимал отчаянные меры по поддержанию порядка и спокойствия. Но приостановить развал старой системы управления уже не мог. ? вот по спецраспоряжению Керенского он сдал власть назначенному на его место земскому начальнику А.М. Кухину, который передал ее затем губернскому комиссару, члену 4-й Государственной Думы Д.Д. Старлочанову.

Князь Оболенский, последний российский губернатор на Кавказе некогда великой Российской империи покинул Ставрополь в марте 1917 года, а пределы раздираемой Гражданской войной России - в 1918 году. Вместе с супругой и двенадцатилетним сыном он сначала обосновался в Венгрии, а затем перебрался в Вену. Здесь он активно участвовал в белоэмигрантском движении по спасению России от боль?евизма. Его сын, Сергей Сергеевич Оболенский, вчера?ний гимназист Ставропольской мужской классической гимназии, после окончания Парижского университета стал известным журналистом белоэмигрантской периодики, а затем крупней?им писателем Франции...

К прибытию в Ставрополь нового начальника губернского комиссара Д.Д. Старлочанова, помимо Комитета общественной безопасности, куда во?ли представители социал-демократов, эсеров, народных социалистов, кадетов и беспартийных демократов, был создан Совет рабочих и солдатских депутатов, во главе которого оказались эсеры и мень?евики. Совет начал выпускать свою газету - «Заря Свободы».

«На этом партийном небосклоне боль?евистская звезда была совер?енно не видна. Впервые местные боль?евики обнаружили свое существование в дни реализации «займа свободы», - писал В.М. Краснов, - выступая в наиболее людных местах с призывом: «Не давать ни копейки министрам - прислужникам буржуазии и империалистов». Но выступления эти имели результат, по-видимому, противоположный желаниям боль?евиков, ибо пожертвование золота и серебра протекало успе?но, продажа билетов займа ?ла также успе?но, молодым же адептам боль?евизма при?лось выслу?ивать столько неприятных заявлений по своему адресу со стороны пропагандируемых ими слу?ателей, что временами выбраться из трудного положения им помогала милиция. Не имели никакого успеха и их выступления в губернском комитете и в Советах, которые к этому времени слились в один «всесословный» Совет рабочих, солдатских, крестьянских и мещанских депутатов.

Во главе организации местных боль?евиков стоял заведующий отделом статистики губернской земской управы, человек с недюжинными способностями, юрист по образованию А.А. Пономарев, наделенный исключительно желчным и неуживчивым характером. Сам он до поры до времени не выступал публично с проповедью боль?евизма и ограничивался тем, что руководил неболь?ой группой молодежи, самоотверженно принимая на себя удары неудач от этих выступлений».(16)

В августе 1917 года в Ставрополе про?ли выборы в городскую думу по новому закону Временного правительства. Городским головой был вновь единогласно избран Н.Г. Дидрихсон, до февральских событий отстраненный от этой должности Главнокомандующим Кавказской армией - великим князем Николаем Николаевичем Романовым.

В состав думы во?ли представители всех партий, люди, как правило, высокообразованные, глубоко порядочные, принципиальные, имев?ие полную поддержку горожан всех сословий. ?менно поэтому эта дума не признала советскую власть. В январе 1918 года боль?евики силой оружия разогнали ее. Но все это случится позже, а пока, в 17-м, городская дума ре?ала самые насущные вопросы жизни города, и в первую очередь обеспечение горожан продовольствием и топливом в связи с приближающейся зимой.

Этот период жизни города был относительно спокойным, хотя все чаще проходили самосуды над ворами и местной босотвой. Так продолжалось до тех пор, пока Ставропольская губерния не явилась местом дислокации наиболее боль?евистски настроенных воинских частей. «Первым незваным гостем, - как писал В.М. Краснов, - был 112-й запасной полк со своим комиссаром студентом Анисимовым во главе. Следом за 112-м полком стали расквартировываться в губернии части 39-й дивизии... После появления 39-й дивизии начались разгромы винных складов, в том числе и в Ставрополе, создав?ие картину разгула почувствовав?ей свою силу черни. В Ставрополе разгром винного склада, если не о?ибаюсь, произо?ел в ночь на 29 ноября (В. Краснов действительно о?ибся - события происходили в ночь на 28 ноября - Г.Б.) 1917 года и окончательно убедил и население, и власть в полном бессилии перед вооруженной военной чернью, став?ей в эту пьяную ночь господином положения».(17)

Как вспоминал один из очевидцев: «Пьяная орда солдат и местных босяков, бранясь и горланя похабщину, расползалась по улицам и площадям города, оскверняя все, что попадалось на пути, избивая случайных прохожих, разбивая витрины магазинов... Особую ненависть у толпы вызвал все еще стоящий на постаменте бюст Александра II напротив быв?его дома губернатора на бульваре. Бюст до этого уже пытались сбросить группы революционной молодежи, но памятник устоял. На этот раз в бюст царя-реформатора полетел булыжник Николаевского проспекта, бутылки с недопитым горячительным и все, что попадалось под руку. Затем началась стрельба, но и на этот раз памятник, оскверненный и изгаженный, устоял. Уже позже бюст был все же снят и отправлен в подвалы городской управы, а на его место в начале 20-х годов водрузили бюст товарища Свердлова»...(18)

28 ноября к 11 часам дня срочно собралась Ставропольская городская дума где главным пунктом заседания был вопрос «О событиях в связи с разгромом казенного винного склада и о необходимых мерах к сохранению в городе спокойствия и порядка».(19)

В разных частях города вновь вспыхивали беспорядки, с грабежами магазинов, складов, бирж... ?мелись многочисленные случаи избиения толпой офицеров царской армии, имев?их неосторожность появиться в полувоенной форме. Гонениям подвергались мало-мальски прилично одетые люди, как мужчины, так и женщины. Кучки окраинной молодежи с наспех скроенными красными флагами и полотнищами устраивали митинги. Однако открытого массового погрома в городе уже не было.

Между тем из казарм пока еще стройными рядами вы?ли солдаты 112-го запасного полка, те самые, что громили казенный винный склад на Преображенской площади (район у Пребраженской церкви - Г.Б.).

«Вдоль Николаевского проспекта медленно колы?ется вну?ительная своей численностью зелено-серая масса Ставропольского гарнизона, - писала газета «Северокавказское слово», к тому времени еще не закрытая боль?евиками. - Реют красные пятна знамен, слы?ится революционное пение...»(20)

На? знаменитый земляк, писатель ?лья Дмитриевич Сургучев не мог пройти мимо новых образов, теперь уже героев революции - одурманенных боль?евистской ложью солдат, в боль?инстве своем вчера?них крестьян. Об одном из них, жителе села Кугульта Ставропольской губернии, со слов очевидцев он писал: «...Война, худо ли, хоро?о ли, окончилась. Приходил солдат в село, приходил к своему дому, к отцу, родному очагу. В этом доме все от мала до велика и день и ночь думали о нем, пока он был там под стра?ными неприятельскими пулями, день и ночь молились за него, и теперь, когда он при?ел цел и невредим, от радости вскрикивают, всплескивают руками, бросаются ему на ?ею, готовы бесконечно целовать его глаза, руки, волосы, не придумают, в какой угол посадить его, каким ковром покрыть табуретку.

Но что случилось с ним, которого так долго ждали? Он не снимает ?апки и стоит, как в кабаке, с покрытой головой. Он не кланяется старому отцу, он не целует руки матери. ? взгляд у него какой-то новый, незнакомый, непривычно тяжелый и насме?ливый. На все он смотрит как-то особенно прищуренными глазами. ? только винтовку, или, как здесь ее зовут, «свечу», - только одну ее бережно ставит в угол, и кажется, что к ней одной он чувствует нежность.

Понемногу все замолкает вокруг него, стихают восторги, не так уж горят глаза. Все ждут с замиранием сердца, предчувствуют, что что-то должно случиться неприятное и тяжелое. ? этот момент наступает.

- А это у вас что? - развалив?ись с ногами на скамейке и показывая на иконы, спра?ивает солдат.

Тогда, смутно уже догадываясь, в чем дело, к нему спокойно подходит отец и отвечает:

- Это у нас иконы. ? не стать бы тебе, сынок, сидеть вот этак-то в ?апке... ? лоб перекрестить-то не грех.

В ответ сын начинает гоготать на всю избу и говорит:

- Ну, родители, это - старый режим. Вы сидите здесь и ничего не знаете, а с этим делом теперь уже делают все не так. Теперь мы боль?евики. ? он с каким-то необычным и непонятным раздражением, с каким-то особым и стра?ным наслаждением начинает ру?ить святой, заветный дедовский угол и те самые иконы, у которых из рода в род его деды и отцы просили милости и заступничества перед Богом. Теперь он выбрасывает их в окно, разбивает стекла, ломает киоты, кру?ит под ногами те наивные, из тонкого сусального золота сделанные розы, которыми крестьяне так любовно укра?ают свои образа. Ясно было, с фронта при?ел просто больной человек. Но кто в деревне поймет это? Дело было зимой. Старик позвал соседей. Общими силами навалились на солдата, связали веревками и выбросили его на снег. Он стонал, плакал, просил - но тверды были в своей суровости оскорбленные люди. Солдат всю ночь пролежал на морозе и, конечно, застыл. Это случилось в селении Кугульта Ставропольской губернии».(21)

Крестный ход

Когда над всей Россией, как и в Ставрополе, нависли грозовые тучи революционной анархии и деспотизма, святая православная церковь во главе с Патриархом Московским и всея Руси Тихоном предприняла еще одну попытку предотвращения кровавых дел, задуманных политическими авантюристами, направив во все епархии «Соборное послание», призывав?ее православный народ к миру и согласию. Послание это было доставлено и в Ставропольскую епархию, возглавляемую архиепископом Агафадором, которое вылилось в самый грандиозный крестный ход с многочисленными иконами, в том числе заступницы города - Казанской Божией Матери и особо почитаемой ?верской Божией Матери. В крестном ходе участвовали десятки тысяч жителей города, ближних и дальних сел и станиц.

К пяти часам вечера 7 октября 1917 года к арочным въездным воротам под трехъярусной колокольней самого богатого на Северном Кавказе ?оанно-Мариинского женского монастыря под звон многопудовых колоколов и многоголосый монастырский хор под¬ходило четыре хода: из Троицкого старого кафедрального собора с иконой ?верской Божией Матери, из церкви Казанской Божией Матери села Татарка, из церкви Св. Николая и храма во имя Знамения Пресвятой Богородицы села Надежда и из храма Святителя Николая Чудотворца станицы Михайловской.

Крестные ходы с песнопением, иконами и хоругвями, запрестольными крестами, благовонным дымом кадил слились в единый поток, который проследовал к главному храму монастыря - пророка Предтечи и Крестителя Господня ?оанна с приделами во имя Св. Великомученика Пантелеймона и Святой Равноапостольной Марии Магдалины. Здесь, в главном храме монастыря, при ровном свете лампад и колеблющегося пламени паникадил, свете сотен свечей в тяжелых вызолоченных металлических подсвечниках, витых и узорных, у многоярусного вызолоченного иконостаса с десятками великолепных икон при общем церковном пении началось торжественное служение всенощного бдения с участием всех прибыв?их священнослужителей.

В четыре часа утра следующего дня приступили к божественной литургии с проповедью Слова Божьего. Затем уже вновь распахнулись Святые ворота, откуда вы?ел единый крестный ход, взяв направление через Флоринский переезд (сегодня ул. Кавалерийская - Г.Б.) к главной площади города - Александровской (сегодня Ленина - Г. Б.).

Впереди огромной процессии ?ествовал богатырского сложения, седой как лунь стихарщик, высоко держа в руках запрестольный крест ?оанно-Мариинского главного храма. С обеих сторон его ?ли два мальчика в белоснежных стихарях с горящими фонарями. Затем уже попарно - церковнослужители от всех прибыв?их в монастырь церквей. ?, наконец, посреди дороги на специальных белых носилках следовала главная святыня города - икона ?верской Божией Матери. По обеим сторонам иконы по четыре в ряд в черных рясах ?ли сестры обители. Далее следовали прочие представители духовенства, певчие, уважаемые люди города и простой люд.

В это же самое время вы?ли крестные ходы из церкви Успения Пресвятой Богородицы, Крестовоздвиженской и прочих церквей города, в том числе и домовых - всех мужских и женских гимназий, училищ, семинарии, больниц и богаделен, направив?ихся к Александровской площади. Забили колокола Казанского кафедрального собора и храмов Св. Андрея Первозванного и Св. Владимира, откуда вы?ли крестные ходы, возглавляемые епископом Михаилом и архиепископом Агафадором. Тысячи простых горожан, при?ед?их посмотреть на невиданное зрелище, услы?али торжественное и стра?ное «Соборное послание» - «О спасении державы Российской от революционных потрясений».

Послание читал епископ Михаил под тяжелое молчание огромной толпы. Его могучий голос взывал к благоразумию, любви к ближнему, к борьбе против бесовских идей. ? люди со слезами на глазах вторили ему: «Не убей чужого и ближнего своего! Спаси Россию от ворогов! Доверься Богу, и Он спасет ду?у твою!..»

После окончания чтения «Соборного послания» началось молебное пение, которое, казалось, слы?ал весь Ставрополь. Да и как он мог не слы?ать? Ведь в тот час на молебен собралось чуть ли не полгорода. ? вновь ударили колокола храмов и церквей православного града, которых было в то время более тридцати. Тысячи людей огромного крестного хода двинулись от Александровской площади к Николаевскому проспекту, где под пение всех соединенных хоров молящихся, четырехкратного возгла?ения и окропления святой во¬дой на четыре стороны молящиеся медленно приблизились к старому кафедральному Троицкому собору. Здесь, в церковной роще, после проповеди и литургии вновь было зачитано «Соборное послание». ? никто из собрав?ихся не смог бы поверить, что очень скоро залп «Авроры» отзовется для православной церкви, как и для людей других вероисповеданий, невиданными гонениями, а для России - десятилетиями бездуховного мрака.(22)

Русский мыслитель В. ?льин в книге «Религия революции и гибель культуры» писал: «Революция на путях своего самоутверждения уничтожала, искореняла и калечила все, что так или иначе было связано с бытом России, ее культурой и религией, особенно православием... ЧК, Соловки, ГУЛАГ стали конкретным выражением самоутверждения советской власти в ее предельной форме революционной диктатуры».(23)

Роковой рубеж

Роковым рубежом стал октябрьский переворот, который боль?евики назвали «великой пролетарской революцией». Делали эту «великую» революцию профессиональные революционеры, те же русские, евреи и пр., как вернув?иеся из мест заключений благодаря Керенскому, так и из-за границы. При этом говорить, что это была «великая еврейская революция», как утверждают некоторые исследователи, неверно. Как и утверждать, что евреи преобладали в органах советской власти.(24)

В фундаментальном исследовании О.В. Будницкого «Российские евреи между красными и белыми» говорится, что «во главе наркомов Совнаркома из 21 человека ли?ь ?естеро были евреями. Однако в некоторых отделах, например, юстиции, публикации законов и ряде других евреев была боль?ая прослойка и прежде всего благодаря их академическому образованию. При этом не все они были боль?евиками. Но вот среди ответственных работников партийно-советского аппарата Петрограда и Москвы их было более половины. В ЧК, а затем ВЧК евреи занимали многие ключевые посты. Так, в Киевской «чрезвычайке» евреев было 75%».(25)

? все же именно из еврейской среды вы?ли наиболее известные политические деятели, не считая В.? Ульянова (Бланка). Это - Троцкий (Брон?тейн), Зиновьев (Радомы?льский), Каменев (Розенфельд), Каганович, Свердлов (Е?уа), Моисей Урицкий, Луначарский (Хаимов), Литвинов (Финкель?тейн), Янкель Гамарник, Генрих Ягода, Крыленко (Абрамов), Аксельрод Товия Лейзерович, ?несса Арманд, Ярославский (Губельман), Землячка и пр.

Что касается «выдающихся» политических деятелей из русских, то таковым, пожалуй, был М.?. Калинин, единственный из рабочих, став?ий Всероссийским старостой, а по сути «свадебным генералом». Однако именно Калинин подписывал самые враждебные народу «указы» от изъятия церковных ценностей до драконовых судебных постановлений, о которых еще пойдет речь в на?ем повествовании.

Между тем всех советских правителей объединял лживый тезис: «Путь, по которому по?ла советская Россия, выбран самим народом».

Опровержением тезиса о «выборе народа» стали итоги выборов в Учредительное собрание, проведенных в ноябре 1917 года. Так, в Ставропольской губернии из 327,9 тыс. жителей за боль?евиков проголосовали ли?ь при?лые солдаты. В то же время только за эсеров голосовало 291,4 тыс. человек (88,8%).(26)

По России в Учредительное собрание эсеры получили 370 голосов, боль?евики - 175, остальные партии, вместе взятые, - 161. Простой расклад голосов говорил, что боль?евики оставались в мень?инстве и не смогли бы проводить свои ре?ения. ? им ничего другого не оставалось, кроме как силой разогнать законно избранных делегатов, когда начальник караула Таврического дворца, матрос А.Г. Железняков произнес печально знаменитую фразу: «Караул устал».

Наконец, «социалистический выбор народа» опровергли прокатив?иеся по стране «контрреволюционные» мятежи: восстание крон?тадтских моряков и крестьянские восстания - ?жорско-Колпинское, Путиловское, Ярославское, Тамбовское, Пензенское, ?жевское, Рязанское, Смоленское, Тамбовское, Калужское, Костромское, Московское, Владимирское, Тверское, Череповецкое, Якутское, Хакасское, восстания по всему Дону, по всей Сибири.

Как пи?ет тот же Вл. Солоухин, в Астрахани против политики боль?евиков выступил практически весь рабочий класс города, более 10 тыс. человек. ЧК и войска начали разгон демонстрантов гранатами, кося их пулеметами. Две тысячи убитых и раненых осталось на площадях и улицах города. 3атем начались аресты тех же рабочих, которых расстреливали в подвалах ЧК, бросали в Волгу с пароходов и барж. Расстрелы ?ли три дня, жертвы которых «едва успевали свозить ночами на кладбище, где они грудами сваливались под видом «тифозных» больных. Затем боль?евики взялись за «буржуев». Многие пытались вырваться из города в сторону Казахстана - «?х в степи настигали конные отряды и рубили ?а?ками». Около пяти тысяч невинных людей было загублено ради одного - подавить любое неповиновение власти кровавых безумцев».(27)

Никакого «выбора народа» не было, а был его обман через лозунг: «Земля - крестьянам, фабрики - рабочим, мир - народам». ? был насильственный захват власти руками солдат и матросов. Так было в Петрограде, к этому все ?ло в Ставрополе, где в канун 1918 года будет «провозгла?ена Ставропольская Советская республика».

Между тем «...Октябрьский захват власти боль?евиками, - писал прокурор В. М. Краснов, - почти ничем вне?не не отразился на жизни губернии и Ставрополя. Тщетно местные боль?евики, значительно подняв?ие голову после переворота в центре, почти в каждом заседании вносили предложение о передачи власти советам - огромное боль?инство опрокидывало это предложение.(28)

Но вскоре перемены к худ?ему стали наблюдаться повсюду в Ставрополе. Так, вчера еще приняв?ий присягу на верность Отечеству военный гарнизон превращался в вооруженную массу неуправляемых людей. «Дисциплина среди воинских чинов пала, - говорилось в приказе начальника гарнизона Гор?кова. - Улицы города наводнены бесцельно ?атающимися группами воинских чинов, в боль?инстве своем не имеющими воинского вида, полураздетыми, полуобутыми и без поясов. Толпы солдат плюют и сорят, толкают прохожих, задевая женщин и детей, сквернословят. Во многих местах встречаются пьяные, потеряв?ие человеческий облик. Бесчинства, хулиганство, пьянство и картежная игра развиты вовсю».(29)

Все это заставило в конце октября 1917 года ре?ением Думы создать конную милицию, установить ночные посты и патрули, вызвать в город два эскадрона казачьей кавалерии и объявить город на осадном положении.

Одновременно в городе была создана группа самообороны из числа солдат и офицеров царской армии, награжденных георгиевскими крестами и медалями. «Союз георгиевских кавалеров», как стал именоваться отряд самообороны, возглавил участник Русско-японской и Первой мировой войны, известный военный педагог, сын не менее известного предпринимателя Сипягина (один из прудов города по реке Та?ле и мельница при нем принадлежали роду Сипягиных - Г.Б.) полковник ?ван ?ванович Сипягин.

Между тем обстановка в городе все более накалялась. Боль?евики, захватив мень?евистскую газету «Заря Свободы», на ее страницах развернули ?ирокомас?табную борьбу за власть. Стоящий во главе ставропольских боль?евиков М. Г. Морозов на совещании Совета рабочих и солдатских депутатов внес предложение:

«Ввиду того, что в Ставрополе совер?енно отсутствует всякая власть и что это обстоятельство диктует необходимость теперь же, на этом собрании, немедленно обсудить вопрос о конструировании в Ставрополе выс?ей власти... Прежде всего, необходимо разогнать городскую думу как состоящую из городской буржуазии и не отвечающую интересам пролетариата».(30)

? хотя это предложение не про?ло, со страниц газеты «Заря Свободы» главный боль?евистский идеолог, изгнанный из Ставропольской духовной семинарии Морозов трубил: «Мы желаем взять власть в городе и деревне в свои руки, в руки Советов, и сделаем это во что бы то ни стало».

«Товарищи солдаты, - вторил ему студент-боль?евик Анисимов, - контрреволюция подняла голову по всему Северному Кавказу... Корнилов, Каледин и Караулов ду?ат революцию. Революция в опасности... Все как один вы должны стойко стоять на своем революционном посту!..»(31)

Стремясь избежать надвигающегося кровопролития, губернский военный комиссар Д.Д. Старлочанов предложил: «Пусть выскажется народ».(32)

Так родилась идея проведения губернского Народного собрания из всенародно избранных делегатов. Боль?евики, почувствовав, что инициатива может уйти из рук, выступили против проведения Народного собрания, ре?ив созвать Крестьянский съезд, представителями которого должны были стать солдаты, главенствующие на сельских сходах.

Так и случилось. К 28 декабря около 200 «крестьянских делегатов» съехались в Ставрополь, сразу попав в объятия местных боль?евиков. По сути, вопрос об установлении советской власти в Ставропольской губернии был предре?ен на этом «съезде». Об этом прямо писали все советские историки. Писали они и о состояв?емся губернском Народном собрании: «В 8 часов вечера 31 декабря, когда уже началось заседание Народного собрания, в зале появились в полном составе делегаты Крестьянского съезда.

Председательствующий на Народном собрании Старлочанов Д. Д. пытался протестовать против объединения собрания с делегатами съезда, но ему как посланцу Керенского было выражено недоверие, и он покинул собрание...».(33)

Покинуть Народное собрание вынуждены были чуть ли не все законно избранные делегаты, а остав?имся просто «заткнули рты».

Василий Михайлович Краснов в своих «Воспоминаниях о 1917 - 1920 гг.» так писал о подготовке и проведении того Народного собрания: «...Для разработки вопроса о созыве общегубернского Народного собрания была образована особая комиссия, куда во?ли представители от общественного самоуправления, демократических и профессиональных организаций и от всех партий до боль?евистских включительно... В числе предполагаемых докладов были: о конструкции новой власти, приходно-расходная смета губернии и др. Но ни одному из этих докладов не суждено было получить жизнь на Народном собрании. 30 декабря 1917 года недавно прибыв?ие в город и губернию воинские части заполнили своими представителя¬ми сначала Крестьянский съезд... затем провозгласили себя членами Народного собрания.

?збранными делегатами была сделана попытка установить на собрании хоть элементарный порядок. Но по предложению избранного председателя собрания (вместо Д. Д. Старлочанова - Г.Б.), комиссара 112-го запасного полка Анисимова порядок этот был опрокинут ре?ением приступить в первую очередь к реконструкции собрания путем устранения из собрания цензовых и «контрреволюционных» элементов. В первую очередь были ли?ены права ре?ающего голоса члены комиссии по созыву этого собрания, затем проведена партийная демаркационная линия с устранением от участия в собрании не только всех несоциалистических партий, но даже народных социалистов.

Все голосование производилось под стук прикладов членов собрания, явив?ихся на него с винтовками, и голоса возражав?их тонули в этом ?уме, умолкав?ем точно по команде, когда выступал кто-либо из первенствующего сословия боль?евиков...».(34)

?лья Дмитриевич Сургучев, свидетель тех событий в актовом зале быв?ей мужской классической гимназии в ночь рождения нового 1918 года, писал: «...Вносится предложение: исключить из состава съезда учителей. Съезд, состоящий уже спло?ь из стравленных, не думающих и не рассуждающих людей, ревет: «?сключить буржуев! Кровь на?у пили!» Третье предложение: «?сключить врачей». ? сейчас же, по мотивам голосования, взял слово оратор-солдат, коротко заявив?ий: «?сключить, обязательно исключить, потому что они, врачи и буржуи, - прохвосты».

... ? еще съезд не успокоился, под горячую руку встает толстый краснощекий человек, быв?ий жандарм Звягинцев, и докладывает собранию о следующем:

- Так что и меня, товарищи собрание, обидели в газете. Он вынимает из кармана смятую печатную бумагу и тычет в нее указующим пальцем:

- Вот туточки про меня писали, будто я дезертир. - ? не успел он еще докончить своих слов, как собрание, на три четверти состоящее из дезертиров, буквально зарычало. Ничего нельзя было разобрать, и только слы?ны были отдельные выкрики:

- Закрыть! - кричали крестьяне.

- Отобрать типографию и бумагу! - интеллигентскими тенорами откуда-то из темных углов подсказывали «сознательные» работники.

- Арестовать редактора!

- В тюрьму его!

... Я был три года на войне и видел немало стра?ных вещей, но это Народное собрание было самое стра?ное, что я видел в своей жизни. Было до отчаяния ясно, что зал мужской гимназии - это то самое пустопорожнее место, о котором говорил француз (француз говорил - «Россия - это пустопорожнее место, густо населенное дураками и мо?енниками» - Г. Б.). С одной стороны собрались отравленные ядовитой слюной простецы, с другой - опытные, ловкие и холодно расчетливые мо?енники. ? невольно рождался вопрос: «Что они сделают с губернией?».

Пробило двенадцать часов. Я уходил с собрания и, пробираясь в толпе, слы?ал, как с эстрады неслись наэлектризованные речи председателя:

- С Новым годом, товарищи. Бьет двенадцатый час буржуазии. Смерть кровопийцам! Вон их!

В следующей комнате стояли «насильники»: учителя, почтовые чиновники, врачи, тоже поздравляли друг друга с Новым годом и вместо вина ?утливо грустно чокались сухими французскими булками.

Я вы?ел на улицу. Было темно и вьюжно. Огромным квадратом лежала Базарная площадь. Трудно было, вероятно, идти теперь по ней в летнем пальто. По дороге я повстречал опального редактора. Мы остановились, и он трясущимися губами, дрожа от холода и возбуждения, заговорил:

- Боже мой! Не знаете ли вы места, куда можно было бы послать на ночлег моего мальчика? Я сам пока сбежал, но боюсь, что они могут убить его. Все с винтовками. Некоторые пьяны. Я боюсь, что они что-нибудь ужасное сделают с ним. Мальчик больной, нервный.

В городе раздалась оглу?ительная стрельба. Мерещилось, что где -то, неподалеку идет боль?ое сражение. Это красноармейцы встречали Новый год.

- Мне всего сорок лет, - говорил, дрожа, редактор, - а вы посмотрите: я - старик, я седой, как лунь. Все съели тюрьма и этапы. ? за кого? За народ. ? молодость и здоровье, - все я отдал ему, народу, и теперь прячусь от него, от этого народа, как лисица, на которую делают облаву.

Что можно было сказать в ответ на это? Я молчал, а он все спра?ивал:

- Не знаете ли вы, в самом деле, местечка, где можно было бы в безопасности приютить мальчика? Если бы его устроить, я был бы покоен и без всяких разговоров отдался бы им в руки. Пусть расправляются, как хотят.

Много при?лось мне на белом свете видеть видов, но последняя ночь 17 года и первые минуты 18-го - это самое стра?ное, что я когда-нибудь переживал».(35)

В официальной боль?евистской печати по поводу установления власти боль?евиков на Ставрополье говорилось: «В полночь 31 декабря 1917 года общегубернское Народное собрание подавляющим боль?инством голосов приняло ре?ение «признать единственной законодательной властью в России Советскую власть» и «организовать в губернии власть Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов».(36)

Боль?евистский «рай»

«В ночь на 1 января 1918 года вслед за провозгла?ением советской власти, - писал Краснов, - рабоче-солдатскими отрядами Ставрополя были заняты почтово-телеграфная контора, банки, казначейство и прежний губернаторский дом, где в спе?ном порядке обсуждался вопрос о формировании первого совета народных комиссаров, что вызвало уже 2 января столь единоду?ный протест со стороны всех без исключения правительственных и общественных учреждений, что председатель совета народных комиссаров А. А. Пономарев принужден был гарантировать стачечному комитету служащих дальней?ее невме?ательство советской власти в обычную работу учреждений».(37)

Первым председателем Ставропольского губисполкома был избран Георгий ?ванович Мещеряков, гласный Ставропольской городской думы, член союза социалистов-революционеров.

9 января 1918 года была упразднена должность комиссара Временного правительства Ставропольской губернии, а через несколько дней ликвидированы земства и закрыта продовольственная управа, а затем и дума. Так что «невме?ательство» в работу учреждений города закончилось быстро. По этому поводу ?лья Дмитриевич Сургучев писал:

«Наступил боль?евистский «рай». Началась социализация и национализация мельниц, театров, кинематографов, земель, ло?адей, экипажей и всякой иной собственности. ? после этого через месяц на мельницах оказались уворованными ремни, и они перестали работать. Некормленые и загнанные ло?ади падали одна за другой. Экипажи, на которых комиссары катали своих жен «с левой руки», как их называли, разваливались. Распустили думу и управу, выбрали боль?евистский городской совет, начали издавать две боль?евистские газеты: «Власть труда» и «?звестия». Благодаря анархии и безнаказанности город наполнился ворами и разбойниками, участились грабежи, грабителей ловили частным порядком и судили на Соборной площади своим судом. Разволокли пожарный обоз. Городское хозяйство начало явно распадаться и разру?аться».(38)

В противовес «Власти труда» и «?звестиям» в Ставрополе выходили независимые демократические газеты «Ставропольские ведомости» и «Северокавказское слово», публиковав?ие правду о положении в губернском центре и самой губернии.

Первой была закрыта газета «Губернские ведомости», о чем лично сообщил ее редактору А.М. Воскресенскому председатель Ставропольского Совнаркома А.А. Пономарев. Затем настала очередь и газеты «Северокавказское слово», старей?его частного издания, основанного еще по инициативе Г.Н. Прозрителева под названием «Северный Кавказ». Газета печаталась в типографии Тимофеева, где главным редактором был известный демократ Е.А. Дементьев.

Вот что о нем писал прокурор Краснов:

«...Редактор газеты «Северокавказское слово», член Учредительного собрания Е.А. Дементьев имел мужество выступить на одном из советских съездов с резкой критикой военных действий советской власти и выдержать в значительной мере искусственную бурю негодования, поднятую по почину Пономарева. В дальней?ем такие выступления стали невозможны. Отрезанное от центральной России и казачьих областей советским барьером население принуждено было питаться односторонними до уродливости фанфарондами боль?евистских официозов и неведомо откуда исходящими слухами о том, что Добровольческая армия еще жива, что силы ее, претерпев судьбоносные удары, крепнут, что она не являет армию завоевателей-мстителей...

? как ни старались боль?евистские официозы, как ни свирепствовал матросско-солдатский террор, все же ощущалось, и прежде всего ощущалось это боль?евиками, что власть их прочных корней в населении не имеет, будет сорвана с места и унесена, как перекати-поле, первым же порывом налетев?ей бури...»(39)

Между тем экономика Ставрополя, как и всей губернии, стремительно приходила в упадок. Еще вчера губернский центр, богатей?ий в России за счет труда его граждан - мещан, купцов, фабрикантов, промы?ленников, - благодаря усердию Думы и управы не знал слова «безработный». ?справно работали заводы, фабрики, мастерские. Базары и ярмарки ломились от изобилия продуктов питания, жители отбивались от золотых царских рублей из-за их тяжести, предпочитая ассигнации. Если и были в городе нищие, убогие и спив?иеся люмпены, то для них были устроены ночлеж¬ные дома, богадельни, приюты, бесплатные столовые. ? вот теперь исчезли из обращения не то что золотые червонцы, но и обычные дореволюционные ассигнации. Зато появились советские многомиллионные банковские чеки. Однако торговцы еще живых базаров и лавок предпочитали «екатериновки». В государственных «продовольственных ларях», где с глубокой ночи выстраивались длинные очереди, по карточкам еще можно было купить изредка «выбрасываемые» продукты питания. Это полфунта в день серого хлеба на ду?у, в месяц 3/4 фунта сахара, 1/16 фунта чая...

Продовольственное положение в городе усугубилось забастовкой банковских служащих. Дело в том, что до установления советской власти в Ставрополе действовало до двух десятков различных банковских контор - филиал Российского Государственного банка, Азовско-Донской торгово-промы?ленный банк, Камско-Волжский, городской общественный, Ставропольское общество взаимного кредита и т.д. Еще в декабре 1917 года Ленин своим декретом объединил все банки в один - Госбанк, а банковское дело объявил госмонополией.

Объединение банков в Ставрополе, а по сути грабеж вкладов, и привело к забастовке банковских служащих, что, в свою очередь, усугубило положение в городе и деревне.

Вслед за банковскими служащими забастовку объявляли служа¬щие Ставропольского почтамта, телефона и телеграфа, работники образования и здравоохранения, чиновники прочих учреждений, требуя выплаты заработной платы, выдачи форменной одежды...

Все эти выступления советской властью рассматривались как контрреволюционные, а потому ответным ?агом было установление во всех учреждениях и предприятиях рабочего контроля. Для более ре?ительных мер по борьбе с буржуазией и сочувствующими ей был создан революционный трибунал, став?ий первым официальным репрессивным органом боль?евиков. Но никакими «рабочими контролями» и репрессиями нельзя было предотвратить развал экономики и неминуемо следующий за ним голод. А к этому все и ?ло.

?з-за нехватки сырья и топлива, непрофессионализма новых хозяев экспроприированных предприятий последние начали закрываться. В Ставрополе стремительно росло количество безработных. По сути, вчера?ний рабочий класс, молчаливо смотрев?ий на все «преобразования» или же участвовав?ий в делах советов, был выбро?ен на улицу. Зато пы?ным цветом расцвела торговля ворованным. На базарах, у тех же советских ларей или в подворотнях, можно было купить все, от овчинного тулупа до котиковой ?убы, от позолоченных сережек до бриллиантовых колье...

Вскоре на смену карманникам, дому?никам и мо?енникам, запустив?им руки в карманы и квартиры богатых сограждан, при?ли уже «профессионалы» по непримиримой борьбе с пороками старого общества, в первую очередь с буржуазной роско?ью. ? не только в Ставрополе...

«...В феврале месяце боль?евики брали Ростов, - писал ?лья Дмитриевич Сургучев. - ?м приходилось, видимо, туго, и на подмогу был вызван расквартированный в Ставрополе 112-й запасной революционный полк. С почетом, с музыкой, с напутственными речами проводили войско на вокзал и скоро, так же с музыкой, как в третьем действии «Фауста», встречали их обратно.

112-й революционный полк дрался плохо, и за неисполнение под Батайском боевого приказа командования командир полка прапорщик Сохацкий по распоряжению Главверха Антонова предавался военно-революционному суду. Но, хотя полк дрался неохотно и мало, зато в разграблении Батайска и Ростова он принял участие изрядное. По крайней мере, по возвращении в Ставрополь ставрополь¬ские рынки были завалены ворованными самоварами, ?елковыми платьями, поду?ками, огромными кругами сыра. На бульваре, на улицах, в подворотнях, в вестибюле почтовой конторы ростовские «победители» предлагали золото, серебро, бриллианты во всех видах и комбинациях. Пьянство ?ло повальное, но нельзя сказать, что вид солдат был торжественный: как ни отравлены они были, но все-таки там, где-то в глубине ду?и, каждый чувствовал, что он катится со ступеньки на ступеньку и из благородного защитника Родины мало-помалу превращается в дикого мародера и братоубийцу».(40)

Об участии ставропольских войск в «освобождении» Ростова и тех зверствах, которые там творились, рассказал участник Белого движения Николай Сигида: «...После ухода из Ростова 9 февраля 1918 года Добровольческой армии в город стали входить отряды красных... Вожди отрядов были звери, расстрелы и самые ко?марные издевательства были спутниками похода, имея целью своеобразное настроение этой толпы, которая носила название войск. Ни одной минуты отдыха человеку, через кровь идущего к крови, ни одной минуты сна человеку, пьяному от крови брата своего, не давали эти люди, дабы угар не мог пройти рань?е, чем будет достигнута цель. Понимание психологии масс, чисто звериное, не научное, а инстинктивное, давало возможность вождям мановением пальца своего повелевать массами...

После ухода из Ростова Добровольческой армии город наполнился стонами и плачем отцов, матерей, жен, братьев, сестер по убитым, изнасилованным, замученным на их же глазах родственникам. Убивали всех, кто так или иначе подвертывался под руки. Особенно ко?марные сцены происходили в первые дни, когда власть как таковая находилась в руках любого вооруженного, взяв?его на себя право казнить и миловать по своему усмотрению...»(41)

Сегодня никто не скажет, какую конкретно зловещую роль сыграли «войска» из Ставрополя, а это четыре э?елона вооруженных и озлобленных людей под командованием комиссара - студента Анисимова, отряд в 720 человек с крепостными орудиями... Но вот то, что, вернув?ись в Ставрополь, распродав и пропив все наворованное, они стали инициаторами, как писал тот же Сургучев, «пляски смерти»- это совер?енно точно. Произо?ло это не сразу, а после разгона мало-мальски совестливых людей в органах советской власти, в том числе председателя Совнаркома Пономарева. «Пономарев, - писали современники, - все-таки не отказывался понимать, что какой бы строй ни был: пусть коммунистический, пусть социалистический, - но нужны какие-то нормы жизни, на которых строится человеческое общежитие, нужен какой-то суд, какие-то гарантии личности...».(42)

С такими воззрениями Пономарев не был нужен ни тому же комиссару Анисимову, ни прибыв?ему в Ставрополь с мандатом Троцкого для формирования Красной армии А. Ф. Коппе, став?ему «новым самодержцем» в Ставрополе и губернии, от «дел» которого позже открещивались сами боль?евики.

*****

ССЫЛК? НА ДОКУМЕНТЫ

1. Архив русской революции. ?зд-во ?.В. Гессен. М., 1991. Т. 4. С. 114.

2. Сургучев ?.Д. Ж. «Бежин луг». М., 1994, № 2. С. 93.

3. Архив русской революции. Т. 4. С. 115-116.

4. Ж. «Родина». 1990, № 10 С. 87.

5. Бу?ков А.А. Россия, которой не было. М., 1997. С. 465.

6. Там же. С. 464-465

7. Радзинский Э.С. Сталин. М., изд-во «Вагриус», 1997. С. 40.

8. Краснов П.Н. Цареубийцы. М., изд-во «Панорама», 1994.

9. Глэд Джон. Беседы в изгнании. Русское литературное зарубежье. М., 1991. ?зд-во «Книжная Палата». С. 68.

10. Краснов Г. Ставрополь на Кавказе, 1957. С. 105-106.

11. Газета «Гражданский мир», 1999, № 11.

12. Кругов А. Ставропольский край в истории России, 1996. Ст. С. 33.

13. Архив русской революции. Т. 4. С. 150.

14. Сургучев ?. Д. Ж. «Бежин луг». С. 95-96.

15. Бунич ?горь. Золото партии. СПб, 1992 С. 7.

16. Архив русской революции. Т. 4. С. 126-127.

17. Там же. С. 143.

18. ?з архива автора.

19. ГАСК. ФР. 9. Оп. 2. Д. 2834. С. 286.

20. Кругов А. Ставропольский край в истории. С. 139.

21. Сургучев ?. Д. «Бежин луг». С. 94-95.

22. ?з архива автора.

23. ?льин В.?. Религия революции и гибель культуры. Париж, 1987. С. 19.

24. Солоухин В.М., 1992. С. 212. В.А. Мелетьев. Великая еврейская революция. Ст., 1997. С. 10, 12, 38, 46.

25. Будницкий О.В. Российские евреи между красными и белыми. М., 2006. С. 103-104, 138, 141.

26. Кругов А.?. Ставропольский край в истории. С. 30, 34.

27. Солоухин Вл. При свете дня. С. 87-88.

28. Архив русской революции. Т. 4. С. 142-143.

29. Кругов А.?. С. 20.

30. Краснов Г.Д. Ставрополь на Кавказе. Ст., 1956. С. 110.

31. Ставропольский край в истории России. Под ред. П. Шацкого, 1975. С. 102.

32 Сургучев. ?. Д. Ж. «Бежин луг». С. 96.

33. Краснов Г. Ставрополь на Кавказе, 1957. С. 113.

34. Архив русской революции. Т. 4. С. 143-144.

35. Сургучев ?. Д. «Бежин луг». С. 97-99.

36. ГАСК. Ф. 168. Д. 9. С. 3.

37. Архив русской революции. Т. 4. С. 145-146.

38. Сургучев ?. Д. «Бежин луг». С. 99.

39. Архив русской революции. Т. 6. С. 106.

40. Сургучев ?.Д. «Бежин луг». С. 100.

41. Ж. «Родина», 1990, № 10. С. 64.

42. Сургучев ?. Д. «Бежин луг». С. 100.