МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Глава II. Ставропольская Голгофа

← к списку статей

... Листая старую тетрадь

Расстрелянного генерала,

Я тщетно силился понять,

Как ты могла себя отдать

На растерзание вандалам, Россия...

«Россия», ?горь Тальков.

Новый самодержец

Март 1918 года стал переломным для Ставрополя и даже не в худ?ую, в жуткую сторону. Как писал ?лья Дмитриевич Сургучев, с этого времени в городе и губернии началась сначала медленная, а затем все убыстряющаяся «пляска смерти», о причинах возникновения которой писал прокурор Василий Михайлович Краснов: «...Сравнительно «мирное житие» в первые два месяца существования в Ставропольской губернии советской власти находило себе объяснение в особенностях быта зажиточного крестьянства и территориального положения губернии, окруженной со всех сторон войсковыми землями Донского, Кубанского, Терского и Астраханского казачеств...

Поняв еще в конце 1917 года, какую роль могла бы сыграть по своему географическому положению Ставропольская губерния, являющаяся тыловым центром четырех казачьих областей, боль?евики приложили все усилия, чтобы направить именно туда свои части с Кавказского и других фронтов и создать в зажиточной губернии вулкан, лава которого расплылась бы и на смежные казачьи земли.

? в этом отно?ении недальновидно помогли намерению боль?евиков сами казаки, проталкивая со всех сторон, как к месту свал¬ки, в Ставропольскую губернию разложив?иеся воинские части, и в том числе пресловутую 39-ю дивизию, расположив?уюся по ли¬ниям железных дорог Ставропольской губернии.

Уже в декабре 1917 года на территорию губернии почти одно¬временно с районами Царицына и Грозного из войскового состава Кавказского фронта начали формироваться боль?евистские силы, власти которых было отдано безоружное население губернии, не приемлющее боль?евизма как такового, добровольно. Что крестьянское население губернии не склонно было не за страх, а за совесть отдаться в руки воинствующего боль?евизма, можно заключить хотя бы из эпизода, когда «малая коллегия» боль?евиков принуждена была окружить помещение мартовского-апрельского съезда Советов, чтобы добиться от съезда формирования Красной армии (помещение съезда было окружено артиллерией, готовой открыть огонь по упорствующим делегатам - Г.Б.). ? эта сессия советских съездов, кажется, явилась гранью, вскрыв?ей для крестьян всю тяготу владычества боль?евиков.

В некоторых селах, как, например, в Воронцово-Александровке, проходили самые настоящие сражения между крестьянами, совдепами и коммунистическими ячейками, результатом которых являлись многочисленные потери убитыми и ранеными с той и другой стороны. Кое-где начали организовываться партизанские отряды «камы?анников», доставляв?ие много хлопот боль?евикам.

Разгульное, бесхозяйственное поведение сельских владык-комиссаров не могло не вызвать возмущения у степенных, хозяйственных мужиков, а таких в губернии было около 90%. Особенно пагубным был «опыт» с хищническим разбазариванием культурных племенных рассадников, в результате погубив?ий в губернии около 500 000 тонкорунных мериносных овец в Старо-Зармутской и Удельной степи.

Бессильное перед вооруженной при?лой солдатчиной, коренное крестьянство, стиснув зубы, принуждено было терпеливо ожидать конца этой напасти и жило прорывав?имися слухами о приближении легендарной призрачной Крестоносной Добровольческой армии, совер?ающей ?аг за ?агом свой победоносный путь.

Сложив?иеся условия, характеризующие положение советской власти в Ставропольской губернии, не могли не вну?ать опасения московским политикам и канцлерам боль?евизма, и в Ставропольскую губернию были направлены инструкторы, в обязанности которых входило привести губернию в надлежащий вид.

Таинственно прибыли и поселились в Ставрополе Коппе-отец и Коппе-сын, организовав?ие вокруг себя так называемую «малую коллегию», являв?уюся в то же время и ?табом Красной армии. Вместе с Коппе в Ставрополь просочилась значительная группа матросов, приступив?ая к формированию батальона с универсальным названием «конно-горно-морской».

... Население губернии было отдано во власть Анисимовых, А?ихиных, ?гнатьевых, Труновых, Сараевых, из военной среды которых черпались владыки и истребители контрреволюции, заключав?ей в своем понятии все идущее вразрез с психологией этих полулюдей».(1)

Помимо всего вы?есказанного, была еще одна причина обострения обстановки в Ставрополе, которая не могла не сказаться и во всей губернии. Суть ее заключалась во все возрастающей непримиримой борьбе за власть между революционными вождями - Пономаревым, Коппе, Мещеряковым и Троицким, занимав?ими ключевые должности в Совнаркоме, исполкоме и ?табе формировав?ейся Красной армии. Во главе последнего находился Александр Коппе, который, использовав солдатские ?тыки, оказался победителем. По этому поводу главком Добровольческой армии генерал А.?. Деникин писал:

«...Ставропольская республика» самоуправлялась с января 1918 года, имея свой собственный «совет народных комиссаров», который просуществовал только до марта, когда был свергнут красноармейцами. Присланный из Петрограда для организации Красной армии быв?ий жандармский пристав ротмистр Коппе совместно с матросом Як?иным и несколькими солдатами поставил свой «совет», отличав?ийся исключительным невежеством и жестокостью. Всей своей тяжестью «совет» обру?ился на Ставрополь. «Демократические земства» и «социалистические думы» были разогнаны и заменены советами, попав?ими всецело во власть солдатчины. Они, быв?ие фронтовики, были хозяевами положения: они законодательствовали, взимали сборы, мобилизовывали население, на районных съездах ре?али вопрос о войне и мире».(2)

Более подробно восстановить эти и другие события того времени в Ставрополе помог журнал «Донская волна», № 3 за 1919 год, возможно, единственный из сохранив?ихся. Сам журнал издавался в Ростове и рекомендовался как «еженедельник истории, литературы и сатиры». Он был случайно обнаружен мною в одном из многочисленных дел чека за 1920 год по борьбе с «контрреволюцией» в Госархиве. В журнале были опубликованы воспоминания о трагических событиях 1918 года. Местные журналисты, быв?ие свидетелями происходив?его, объединили свои очерки под названием «Красные дни в Ставрополе».

В очерке «?юньские убийства» журналист Тимофей Ольбинет писал: «Ставрополь-Кавказский долгое время был тихой пристанью для беженцев от революции, покидающих центры советской России для того, чтобы на степной окраине найти хлеб и мирное житие. ? милый городок поначалу оправдывал беженские ожидания.

Октябрьский переворот докатился до Северного Кавказа только в январе. Но и с воцарением в Ставрополе боль?евиков, после первого Общегубернского «съезда», рабоче-крестьянская революция развивалась слабо. В богатой хлебной губернии нет ни пресловутого бедней?его крестьянства, ни «сознательного» пролетариата, на которые всегда опирались малые и боль?ие ленины.

Вот почему советская власть, состояв?ая главным образом из местных людей, вначале не дерзала на головокружительное осуществление социальной революции. До мая 1918 года не было ни социализации, ни контрибуций, ни кровавой борьбы с «контрреволюцией».

Губерния безропотно подчинилась советской власти, комиссар Временного правительства Старлочанов покорно вручил власть исполкому и совету народных комиссаров, избранному на первом съезде крестьян, обработанных местными боль?евиками.

Местные комиссары долгое время сохраняли и поддерживали декорум народной власти, прикрывая им свое самовластие. Крестьяне посылали своих делегатов на губернские съезды: в январе, феврале и апреле. На этих съездах, призванных осуществлять выс?ую губернскую власть, комиссары и исполком отчитывались в своих действиях. Само собой разумеется, что верховная власть серых делегатов деревни сводилась к нулю. Ею вертели, как хотели, вожди из боль?евиков и левых эсеров. ? сам исполнительный комитет в сущности ?ел на поводу у нескольких лиц некоторой образованности.

Первую скрипку в группе вождей играл Пономарев, умный, настойчивый, честолюбивый и злобный человек, довольно осторожный в проведении «социальной революции». Перед его волей сначала совер?енно сту?евались те боль?евистские мальчики, которые впоследствии заварили кровавую ка?у террора. Как и везде, в Ставрополе в советских кругах существовала острая борьба партий, личных самолюбий и властолюбивых замыслов. Диктаторские устремления Пономарева озлобляли его сподвижников. Против него вели кампанию местный Робеспьер из недоучек Морозов - юно?а, ослепленный боль?евизмом, и «президент» Ставропольской республики - председатель исполкома Георгий Мещеряков, и лидер максималистов А.Г. Троицкий.

Семейные распри в Совнаркоме и исполкоме проходили без участия в них вооруженных сил. 112-й запасной полк, расквартированный в городе, представлял собою распущенную грабительскую банду, совер?енно вы?ед?ую из повиновения. Действия этого полка по «защите революции» выразились только в походе на Батайск во время последних дней донского правительства и разграблении Ростова, куда полк вступил одновременно с отрядом Сиверса. После «похода» солдаты занимались продажей награбленного, и в конце концов комиссары вынуждены были распустить полк по домам. Для опоры советской власти стала создаваться крестьянская гвардия, впоследствии превратив?аяся в Красную армию. ?з каждого села в город вытребовано было по 5 «отборных» солдат, на поверку оказав?ихся представителями преступного элемента губернии, «сплавленными» селами в город.

Пономарев искал себе поддержку в ?тыках Красной армии, но эти же ?тыки через два месяца свергли его. Боль?ую роль в углублении Октябрьской революции сыграли также революционные гастролеры, прибыв?ие в город в начале марта. Приехала партия матросов-сифилитиков и вместо лечения принялась устанавливать в городе свои порядки. В щегольских куртках и ухарски сдвинутых бескозырках разгуливали они по городу и изумлялись «отсталости» Ставрополя.

- Товарищи! Что у вас здесь за болото! Буржуи на свободе, офицерье не переловлено. Контрибуцию до сих пор не наложили? Разве это революция? Вот мы вам покажем, как за дело взяться...

Но дело революции не ?ло на лад, пока на ставропольском фоне не появилась роковая фигура Александра Коппе, или Коппе-стар?его, как его называли, в отличие от сына - Коппе-млад?его. Приехал он из советского центра - Петрограда - как инструктор по организации Красной армии и сразу же принялся за дело. Организовал Малую и Боль?ую коллегии, составил боевые единицы из крестьянской гвардии и вступил в борьбу с Пономаревым. В советских кругах имя товарища Коппе стало произноситься с уважением и страхом. В нем чувствовался ловкий и настойчивый авантюрист, прокладывающий себе дорогу к диктатуре.

Вне?не Коппе был похож на актера. Смуглое бритое лицо, несомненная интеллигентность манер, чрезвычайное разнообразие в тонах голоса и в обращении. С нужными людьми - пленительно ласков. Когда захочет - нагонит панический страх криком, топаньем ног, угрозами расстрелять. Говорили, что он - быв?ий жандармский полковник. ? это, пожалуй, наиболее вероятно, судя по умелой постановке провокации и сыска, на которые Коппе обратил боль?ое внимание. Во всяком случае, по стройной, немного подчеркнутой выправке чувствовался быв?ий военный, скорее всего, жандарм, пытав?ийся усвоить манеры гусарского офицера.

Две диктаторские воли столкнулись. Коппе встал на дороге Пономарева. ? Пономарев пал. Его падение ускорил «дворцовый переворот», затеянный левыми эсерами, в одно апрельское утро арестовав?ими председателя Совнаркома и его приспе?ников. Вооруженные силы и исполнительный комитет, однако, не поддержали авантюру Троицкого и Мещерякова, комиссары были освобождены, а Коппе использовал «переворот» в личных целях. Красная армия, стояв?ая на стороне Коппе, резко протестовала против «согла?ательского» пономаревского курса и требовала ре?ительных революционных мер.

Эсеры-неудачники после «переворота» благополучно сту?евались, а Пономарев продержался ли?ь до губернского съезда. Когда третий съезд, состояв?ийся в конце апреля, опять избрал Пономарева в председатели, Коппе выслал Красную армию с требованием отставки Пономарева, подкрепленным угрозой орудий, наведенных на здание гимназии, где заседал съезд.

Ввиду возможной бомбардировки крестьянские делегаты по?ли на попятную и подчинились требованию красноармейцев. Пономарев бежал из города. На место народных комиссаров при?ла власть обновленного исполкома, состоящего теперь из боль?евистских мальчиков, которые, почуяв твердую руку, ориентировались на Коппе и Красную армию.

С первых чисел мая 18 года господином положения в городе фактически оказался ?таб Красной армии, руководимый Коппе. Крестьянские съезды боль?е не созывались. ?сполком утратил революционную роль. Всем управляли Коппе и кровавые вожди, выдвинув?иеся впоследствии».(3)

На «дворцовый переворот» откликнулась и боль?евистская газета «Власть труда», в № 29 от 15 мая 1918 года сообщив?ая читателям:

«Дней десять тому назад после неудав?егося местного переворота состоялось объединенное заседание губернского исполнительного комитета, на котором член Малой коллегии ?таба Красной армии Коппе выступил со следующей декларацией:

«Считаясь с громадным положением РСФСР и учитывая текущую политику, мы, члены партии левых социалистов-революционеров-интернационалистов, находим, что в Ставрополе учреждена не демократическая, а буржуазная республика, виновником чего является председатель Совета народных комиссаров гражданин Пономарев и его приспе?ники, а потому требуем немедленного их удаления, назначив следственную комиссию, и по степени виновности предать революционному суду. Требуем проведения в жизнь всех декретов коллегиального управления и заявляем, что всеми средствами будем бороться против диктатуры одного лица».

В том же номере газеты далее сообщалось: «Быв?ий председатель Совета народных комиссаров А.А. Пономарев вы?ел из партии боль?евиков».

Между тем дорвав?ийся до власти тов. Коппе сотоварищи с удвоенной энергией принялся за формирование Красной армии. По этому поводу прокурор В. Краснов писал в своих «Воспоминаниях 1917-1920 гг.»:

«...Боль?евики делали определенную и откровенную ставку не на крестьян, которые составляли 90% населения, не на рабочих, которых в губернии был ничтожный процент, а на при?лого, озверев?его на фронте или разложив?егося в тылу солдата, обладав?его винтовкой и патронами - атрибутами советской власти».(4)

Центр всеми силами помогал формированию «пролетарской армии», направив на Ставрополье 600 тысяч рублей и 50 тысяч комплектов нового обмундирования, того самого, что должно было стать новым обмундированием царской армии с головными уборами в виде богатырских ?лемов с на?ивками из двуглавых орлов. Боль?евики, захватив склады с новым обмундированием, направили их в свои части с требованием при?ивать матерчатые красные звезды. Так в Ставрополе появились звездные ?лемы, а с ними сказка про Правду и Кривду, а также Красную Звезду, которая должна была принести людям свет правды и радость жизни. Вот она:

«Жила-была на свете красная девица - Правда. Была она прекрасная-распрекрасная, и на лбу у нее звезда горела. От сиянья той звезды светло было на свете, все люди в правде жили, у всех всего было вдоволь, никто никого не обижал и не убивал.

? жила-была на свете черная Кривда. Захотела она людей смутить и счастье у них отобрать. Подкралась потихоньку к Правде и украла у нее звезду. Украла и под спуд спрятала.

? сразу темно стало на белом свете. ? в темноте стали темные люди свои темные дели?ки обделывать. Стали слабых обижать, все добро у них отнимать да на себя работать заставлять.

Правда к людям обратилась: «Люди добрые, найдите мою звездочку. Верните свет людям».

На?елся добрый молодец, по?ел искать звезду Правды. Вступил в бой с Кривдой, долго боролся с ней. Наконец, измученный, весь израненный и окровавленный, одолел Кривду и отнял у нее спрятанную звезду. Прикрепил эту звезду себе на лоб и по?ел к Правде. А злые люди, друзья Кривды, от света разбежались и по¬прятались по темным углам...

Слыхал ли ты эту сказку, товарищ?!

Так вот, красная звезда Красной армии - это звезда Правды! На красноармейской звезде изображен плуг и молот. Плуг пахаря-мужика. Молот молотобойца-рабочего.

Это значит, что Красная армия борется за то, чтобы звезда Правды светила пахарю-мужику и молотобойцу-рабочему. Чтобы для всех была воля и доля, отдых и хлеб, а не нужда, нищета и беспросветная работа».5

Агитационными листовками с этой аллегорической историей были заклеены афи?ные тумбы, заборы и стены в людных местах. Только сказка осталась сказкой, а быль была совсем иной.

Для формирования частей Красной армии вместе с отцом и сыном Коппе в Ставрополь пожаловал разно?ерстный революционный сброд, именуемый «матросским батальоном». ? первое, что он сделал - это наложил на город огромную контрибуцию, одновременно взяв в заложники 80 граждан города, которых отбирали по степени их зажиточности.

?лья Дмитриевич Сургучев давал такую характеристику революционным матросикам: «...После севастопольских и иных «трудов» на отдых в Ставрополь пожаловали матросы, человек семьдесят. ? они, только в бурях находив?ие покой, ре?или, что жизнь Ставрополя недостаточно революционна, и ре?или устроить ему настоящее совдеповское крещение и провести его через огонь, воду и медные трубы...»(6)

Варфоломеевская ночь

В памяти современников та варфоломеевская ночь, как наименовали ее сами боль?евики, преследующая цель уничтожения всей «контрреволюции», началась с приходом к власти Коппе и его единомы?ленников. К «контреволюционерам» новые власти относили в первую очередь всех русских офицеров, как местных, так и выбро?енных сюда революцией из других регионов России.

Народный комиссар по военным делам П. Миро?ников подписал приказ о регистрации офицеров, в котором, в частности, говорилось:

«...Всем быв?им офицерам, военным чинам, военным врачам, юнкерам, воспитанникам кадетских корпусов, проживающим в Ставрополе, зарегистрироваться в комендантском управлении в 4-дневный срок. Лица, уклоняющиеся от регистрации, по истечении объявленного срока будут арестовываться и предаваться суду Ревтрибунала».7

Несмотря на столь строгий приказ, далеко не все вчера?ние офицеры и прочие военные люди спе?или регистрироваться, понимая, что этим они подпи?ут свой смертный приговор.

Желая выявить всех скрывающихся, как военных, так и «буржуазный элемент», комиссар юстиции Г. Гамаюмов через газету «Власть труда» в № 52 от 10 июня обратился к горожанам с призывом борьбы с... грабителями и ворами, через донос о них в органы советской власти:

«...Кражи и разбой в городе с каждым днем увеличиваются, - говорилось в призыве. - Город наводнен ворами, конокрадами и грабителями. Медлить нельзя ни минуты, иначе город скоро окажется в руках ?айки проходимцев и негодяев... ».

То, что в городе было немало воров, бесспорно. Но все же главными мародерами были неуправляемые солдаты и матросы.

Товарищ Г. Гамаюмов был, видимо, первый в Ставрополе, организовав?ий службу доносов, в последующие десятилетия расцвет?ую буйным махровым цветом. Так, в той же газете боль?евиков «Власть труда» запестрели выборки из тех доносов, особенно на интеллигенцию, когда само это слово, как говорили современники, становилось для люмпена еще более ненавистно, чем даже буржуй.

«Арестован разъездной врач Л. Розенберг, - сообщала газета «Власть труда» от 8 апреля 1918 года, - комиссаром по охране города Белецким, который, как утверждала техслужащая разъездной службы, оскорблял в разговоре советскую власть».

В том же номере говорилось, что «командир 1-го Ставропольского революционного батальона обратился к властям с доносом, что быв?ий офицер В. Тугу?ев во время ?ествия батальона Красной армии по городу сказал во всеуслы?ание, что это не армия, а бандиты... »

Видимо, приказ о регистрации быв?их офицеров и юнкеров царской армии, как и доносы, не выявил всех находив?ихся в Ставрополе. К тому же советская власть опасалась, что ее действия против «контрреволюционеров» и всех прочих буржуев натолкнутся на активное противодействие, в том числе и на вооруженное. В городе начались повальные обыски с целью изъятия оружия, боеприпасов, продовольствия, а заодно и всего, что представляло ценность для молодой советской республики и ее верных бойцов.

Чтобы придать обыскам и «реквизициям» законный характер, тем же Миро?никовым был издан новый грозный приказ населению зарегистрировать горячее и холодное оружие, имеющееся у них. («Власть труда», № 37 от 25 мая 1918 года).

Разоружив население, в том числе явных «контрреволюционеров», можно было безбоязненно проводить боль?евистские декреты в жизнь. ? одновременно выкорчевать весь неугодный элемент.

Одновременно с регистрацией офицеров боль?евики, как в других городах России, так и в Ставрополе, набили тюрьму заложниками с главной целью - выбить из них и их родственников поболь?е денег. По этому поводу прокурор Краснов писал:

«...Содержащиеся в тюрьме заложники набирались боль?еви¬ками главным образом по признаку зажиточности. Были среду них чиновники, купцы, землевладельцы и численно значительная группа студенческой молодежи. Боль?инство заложников держалось бодро, но некоторые из них совсем упали духом, тем более что до тюрьмы стали доходить слухи о готовящихся матросами расстрелах...»(8)

Как далее писал прокурор Краснов, распоясав?иеся солдаты и матросы во главе с неким П.Г. Левицким подходили и подъезжали в экипажах к стенам тюрьмы, играли на гармонике похоронный мар?, крича при этом:

- Это мы вас, буржуев, отпеваем!

Правда, ограбив родственников заключенных, последних все же выпустили из тюремных казематов.

Свидетель тех и последующих событий журналист Тимофей Ольбинет позже рассказал обо всем на страницах журнала «Донская волна»:

«...Красноармейскому террору, разыграв?емуся в Ставрополе во второй половине июня, пред?ествовала полоса обысков и «реквизиций». Началось с отобрания оружия. Для обнаружения его власть прибегла к простому средству: объявила о регистрации оружия якобы для выдачи разре?ений, а когда доверчивые граждане заявили об имеющемся оружии, приказано было сдать его в трехдневный срок под угрозой преданий военно-революционному трибуналу. Потом было приступлено к тщательными розыскам сокрытого оружия. Отбирались не только револьверы и винтовки, но даже дуэльные пистолеты, кортики, кинжалы. А попутно красноармейцы и рабочие, рыскав?ие по всем домам, конфисковывали «контрреволюционные» предметы: погоны, золотые пуговицы, ордена, кокарды, офицерские карточки и пр.

Под видом обысков совер?ался откровенный грабеж. В некоторых домах увезена была все мебель для нужд красных ?табов и клубов. Во время обысков поживились и вожди. Так, член исполкома, быв?ий городской афи?ер Зайцев собрал у себя целый склад орденов, медалей и золотых вещей, награбленных при обысках. У «буржуев» были отобраны экипажи и ло?ади, на которых разъезжали вожди исполкома и Красной армии, а также их многочисленные жены и любовницы...

Вслед за полосой грабежей, явив?ейся только маленьким про¬логом к главному кровавому действу, началась эпопея убийств. Стали поговаривать, что в городе готовится варфоломеевская ночь для буржуазии, интеллигенции и офицерства.

Красноармейцы на улицах открыто угрожали: «Вот подожди¬те, устроим варфоломеевскую ночку. Всех кадет и буржуев перережем». Город жил в тревоге. Ввиду военного положения с 10 часов вечера на улицах - ни ду?и. Но в домах не спали. Каждый час ждали, что начнется кровопускание. Особенно опасно было положение зарегистрированных офицеров (до 900 человек), списки которых попали в руки Красной армии. По этим спискам предполагалось вести истребление «кадет».

Между тем в недрах Малой коллегии, состояв?ей из Коппе,

А?ихина, Промовендова, курсистки Вальяно и Кислова, был разработан план убийств. Город разделили на 11 районов, с назначенны¬ми на каждый карательными отрядами из «сливок» Красной армии. Общее руководство было поручено начальнику гарнизона А?ихину и коменданту Промовендову.

План борьбы с контрреволюцией Коппе представил в исполни¬тельный комитет. Но исполком колебался утвердить кровавый проект. Только после настояний Коппе по?ли на компромисс, ре?или не вме?иваться в дело Коппе и ли?ь командировать членов городского совета для присутствия при розыске контрреволюционеров, дабы этим умерить пыл красноармейцев.

17 июня на митинге Красной армии было постановлено о «немедленном уничтожении контрреволюционеров на местах, т.е. в городе», а 19 июня А?ихин издал по районам приказ о начале убийств. В приказе предписывалось ночью приступить к повальным обыскам и беспощадным расстрелам всех, имеющих оружие и подозрительных в контрреволюции.

В ночь с 19 на 20 июня террор начался. Первой жертвой был А. А. Черны?ов, гласный Думы и общественный деятель, зарубленный за то, что публично критиковал Красную армию. Вслед за первой пролитой кровью стали совер?аться убийства офицеров, учащихся, отставных военных и просто обывателей. Зловещие автомобили с пулеметами и черными флагами мчались по городу днем и ночью, останавливались у дома и выхватывали намеченных и случайных жертв для того, чтобы в тот же день или даже час изрубить их.

Ночью в городе стояла мертвая ти?ина военного положения, нару?аемая отдельными выстрелами, ?умом карательных автомобилей и бе?еной скачкой всадников-красноармейцев.

В окнах, выходящих на улицу, не зажигали огней. Во многих дворах были постоянные ночные дежурства. Никто не мог быть уверен за свою жизнь и с трепетом ждал прихода палачей.

С особой охотой красноармейцы «выводили в расход» отставных военных. Старикам генералам вырезали на ногах лампасы из кожи, прибивали к плечам погоны. ?з отставных военных в первые дни погибло три генерала и два полковника. Среди зарубленных были подростки-гимназисты, попав?ие в лапы красноармейцев, очевидно, без всякого повода. Кровь лилась всюду. Рубили на Холодном роднике, в Полковницком яру, во дворе осетинских казарм, у вокзала».(9)

«...Вот уже несколько дней как по городу идут повальные грабежи и аресты мирных жителей Ставрополя, - писал прокурор В.

Краснов в адрес Ставропольского Совнаркома, - и советская власть не принимает никаких мер к обузданию грабителей и насильников. Мало того, ходят зловещие слухи, что грабители присвоили себе обязанности бессудных палачей и уже есть первые мученики их разбойничьей расправы... Как прокурор я требую, чтобы были приняты немедленные и самые ре?ительные меры к прекращению творящихся преступлений...»(10)

Картину творимых зверств дополнял ?. Д. Сургучев в книге «Боль?евики в Ставрополе»:

«...Как гигантские ?мели, автомобили с боль?евиками бесконечно и беспрерывно носились по городу... Развевались по ветру знамена - красные, черные, с самыми устра?ающими надписями. Проклят и отвержен был Богом тот дом, около которого останавливался автомобиль с черным флагом. Это означало, что приехали кого-то взять. Человек же, взятый на этот автомобиль с черным флагом, прощался навеки и с домом, и с близкими, и с миром...

... Где-то, кто-то, заочно, неизвестно по каким законам и установлениям его судил... выносились смертные приговоры, и человек, ничего не ждав?ий, ни о чем не гадав?ий, вдруг видел, что к его крыльцу подкатывал автомобиль с черным флагом и какими-то веселыми ребятами.

- А ну, миляга, - дружелюбно говорил ему человек из автомобиля, - поедем-ка с нами, прокатимся.

- Куда? - спра?ивал человек, бледнея.

- На кудыкину гору, - следовал ответ, насме?ливый, дружелюбный, таинственный.

Трепещущий человек садился и... уже не возвращался. Жена, сестра его или мать начинали бегать по малым и боль?им коллегиям, по комиссариатам, по всяким иным советским учреждениям, и, наконец, ей объявляли:

- Труп на свалке. Обратитесь к комиссару по охране города, и вы можете получить от него разре?ение на похороны.

? все. Что, как, за какую вину был замучен человек, об этом допроситься было нельзя, и уже громадным счастьем считалось взять тело, обмыть его и по-человечески похоронить.

Казни производились и без всякого суда, по единоличному распоряжению коменданта Промовендова... отправляв?его заключенного в сад быв?его юнкерского училища, который в народе с начала боль?евистского правления называли «китайской парикмахерской». ? главным «парикмахером», или палачом, был вчера?ний унтер-офицер А?ихин.(11)

Жизнь и смерть генерала Мачканина

О жизни и смерти генерала Мачканина нужно сказать подробно, ибо он не только заслуживает этого, но и то, что произо?ло с ним, поможет луч?е понять то стра?ное, что несла с собой советская власть.

... Как сообщают архивные документы, в марте 1838 года в Троицком соборе Ставрополя был крещен нареченный Павлом первенец полковника Русской армии Александра Мачканина.

Прекрасное дома?нее воспитание и обучение в Ставропольской мужской гимназии прервалось для юного Павла Мачканина самым неожиданным образом. ? дело было не только в отцовской библиотеке, где наряду с французскими романами и западными энциклопедическими изданиями имелась прекрасная подборка книг по Кавказской войне, в том числе с произведениями Пу?кина, Лермонтова, Бестужева-Марлинского, которыми зачитывался подросток.

Сама жизнь губернского Ставрополя с военными парадами, где блистали формой и выправкой «кавказцы», с не менее захватываю¬щими конными скачками на прилегающей к их дому Александровской площади (сегодня пл. Ленина), встречами и проводами именитых военачальников с обязательными гуляньями и фейерверками в Вельяминовской и Воронцовской рощах, торжественными молебнами в многочисленных соборах города по случаю побед русского оружия. Вся эта пьянящая военной романтикой атмосфера и привела к тому, что, не закончив гимназического курса, Павел Мачканин бежал в Чечню с проходящей через Ставрополь воинской частью и в 16 лет был произведен в унтер-офицеры знаменитого Новонганского полка. Затем уже в чине прапорщика в составе 73-го пехотного Крымского Его ?мператорского Величества полка участвовал в разгроме мюридов в урочище Гуниб и пленении имама Шамиля. Тогда же мундир подпоручика украсил орден Св. Анны с надписью «За храбрость».

В послужном списке Павла Александровича Мачканина после сражений в Чечне и Дагестане, начиная с 1877 года, значатся схватки с турками у Капаруси и Кадора, взятие Сухума и Ардагана, кровопролитные бои на Очемчирской линии, у Моквы, Маркульки, Ольты, Хуцибали, ?лоры, преодоление укреплений Поджарского перевала и выход к крепости Карс. В дореволюционном журнале «Военный вестник» рассказывается о раненном в обе ноги подполковнике Мачканине, который, сидя на полковом барабане, руководил своим батальоном в составе русских войск, ?турмовав?им неприступный Карс. За тот подвиг он был награжден именной саблей с надписью «За храбрость».

К окончанию Кавказской войны полковник 76-го пехотного Кубанского казачьего полка Павел Александрович Мачканин имел 48 боевых наград, в том числе и на двух Георгиевско-Александровских лентах. За участие в военной экспедиции в Туркестан был награжден усыпанным бриллиантами орденом эмира Бухарского. ?мел и Серебряный крест за распространение христианства на Кавказе.

С окончанием Кавказской войны Мачканин наконец вернулся в родной Ставрополь, в старый отцовский дом с мезонином на Семинарской улице (ул. Пу?кина, 5). Здесь, в Ставрополе, его назначают командиром 1-го резервного батальона, затем начальником Ставропольского гарнизона и, наконец, начальником Ставропольского военного госпиталя. Здесь он получил еще одну награду - Международный Красный Крест - в полфунта весом золотой крест, покрытый красной эмалью.

В соборе Св. Андрея Первозванного Павел Александрович обвенчался с Марией ?акимовной, дочерью героя Кавказской войны полковника Худоба?ева. Своих детей Николая, Михаила, Софью и Нину генерал-майор в отставке Мачканин и его супруга воспитывали в традиционном для русской интеллигенции духе - трудолюбии, умеренности в потребностях, нравственной строгости и христиан¬ской морали и добродетели. К окончанию обучения в гимназиях дети Мачканина, в совер?енстве владея русским, французским и английским, а также латинским и древнегреческим языками, могли в подлинниках читать ?едевры мировой литературы из огромной дедовской библиотеки.

Особую роль в жизни семьи Мачканиных сыграл ставропольский композитор, дирижер и хормейстер Василий Дмитриевич Беневский. Дело в том, что Павел Александрович в приданое своим дочерям приобрел соседний одноэтажный кирпичный дом, который надолго предоставил семье Беневских. В этом доме и родилась затем известная всей России песня «Плещут холодные воды», или «Варяг», которую впервые исполнил импровизированный хор детей Беневских и Мачканиных. В дальней?ем дочери генерала закончили в Петербурге Николаевский институт благородных девиц. Стар?ая Нина затем стала известной оперной певицей, а млад?ая Софья - профессиональной пианисткой. Сын Николай учился в Москве у Комиссаржевской, стал театральным режиссером. ? ли?ь млад?ий Михаил продолжил семейную традицию, закончив Петербургское артиллерийское Михайловское училище, мундир которого в годы Первой мировой войны украсили многие ордена России, в том числе орден Св. Георгия 4-й степени.

Павел Александрович на склоне лет ли?ь вне?не в мундире еще напоминал «кавказца». Тихий и добрый, он все время возился в своем саду и палисаднике с цветами, где у него росло до 60 сортов роз. Являясь предводителем ставропольского дворянства, почетным мировым судьей, председателем ряда благотворительных обществ, за исключительную честность, справедливость, внимание к нуждам простых людей он завоевал всеобщую любовь и признательность горожан.

Летом все дети Мачканиных слетались в отчий дом. Это было типичное для российской интеллигенции семейное гнездо, где понятия чести и долга при всех превратностях судьбы были священными, где добродетель считалась естественным проявлением духовности, как и религиозные чувства, а труд для своего народа и Отечества - наиглавней?им назначением жизни...

Между тем привычный ритм жизни семьи Мачканиных, как и миллионов других граждан России, нару?ил октябрьский переворот. Дети Мачканиных вновь приехали в Ставрополь, предчувствуя надвигающийся ?квал, в огне которого уже сгорел любимец отца - сын Михаил. Близкие и друзья старого генерала предлагали ему покинуть город.

- Почему? Что я сделал плохого своей Родине? - искренне удивлялся тот. ? не знал вчера?ний «кавказец», что уже мчался со товарищи из Летницкого Медвеженского уезда в губернский центр быв?ий унтер-офицер, а теперь новоиспеченный волостной военный комиссар Дмитрий Спиридонович А?ихин, вскоре став?ий начальником Ставропольского гарнизона и «по совместительству» - главным палачом ЧК. Здесь его уже ждали с распростертыми объятиями матрос ?гнатьев со свирепой наружностью Малюты Скуратова, такой же садист Як?ин и некто Промовендов - «сомнительный революционер с уголовным про?лым», как характеризовал его внук Германа Лопатина Павел.(12)

«Когда матросы при?ли арестовывать деду?ку, - писала авто¬ру этого материала из Новосибирска внучка Павла Александровича Мария Васильевна Мухай, - дома были мама и дядя Коля, который в это время жил в Ставрополе, оставив сцену Москвы из-за грудной жабы. Работал он каким-то мелким служащим в банке. Мама говорила, что дома деду?ку не били, хотя словесно издевались. Ордена его хранились в стеклянных коробках, он завещал их, а также свое именное оружие ставропольскому музею. Это знали и дети, и все близкие друзья. ? вот на его глазах и на глазах детей ворвав?иеся стали разбивать все коробки и вытряхивать «побряку?ки», как они их называли. А именную саблю, которой деду?ка был награжден за храбрость, сломали на его глазах... Мама говорила, что она видела деду?ку плачущим два раза в жизни: когда умерла бабу?ка и когда сломали его саблю...

Потом его увели. Мама с дядей Колей бегали везде, хлопотали о его освобождении, говорили, что ему 79 лет. Мама вспоминала, что многие, с кем приходилось говорить, смущенно отводили глаза. Деду?ка к тому времени уже был замучен. Через несколько дней кто-то прибежал и сказал, что Павел Александрович и еще четыре старых генерала лежат у Холодного родника. Мама с дядей Колей побежали туда. К тому времени весть о преступлении уже разнеслась. Кто-то с Фор?тадта пригнал телегу, деду?ку на нее уложили и привезли домой. Собралась огромная толпа, люди ?ли за подводой и кричали: «Где же ва?а правда, если вы старика Мачканина убили?!»

Он был зверски замучен. ?з кожи были вырезаны погоны, лампасы, несколько ?тыковых ран в груди и отрублена голова, которая чуть держалась на коже. Но мама говорила, что лицо было спокойное. Когда деду?ку привезли домой, маме запретили его хоронить, так как боялись народного бунта. Мама бегала по всем инстанциям, и когда была у Промовендова, ей при?ла мысль просить разре?ения похоронить деду?ку в саду. Он ей сказал: «Черт с тобой, хорони». ? кинул ей бумажку с разре?ением. Вот почему деду?ка был похоронен в саду, а не на кладбище. Хлопотала обо всем мама, так как дяди Коли уже не было. Когда привезли деду?ку, положили на стол, дядя Коля стал при?ивать ему голову. Но в это время при?ли его арестовывать. Мама очень плакала, говорила, что уже одна жертва в доме есть, зачем же еще? Тогда тот, что при?ел за дядей, сказал маме: «Вот у тебя висят иконы. Твоим Богом обещаю привести его назад».

Дядя домой не вернулся. Через несколько дней маме сказали, что Николай Павлович лежит убитый в Кругленьком лесу. А дело было так. Его допросили, и тот человек, который за ним приходил, уже стал выводить его со двора. В это время в ворота въезжал А?ихин. Он спросил: «Кто это?». Ему ответили: «Сын генерала Мачканина». Он вытащил револьвер и трижды в упор выстрелил ему в грудь.

А?ихин был истинным садистом. С малых лет я у Беневских слы?ала, как он гасил папиросы о глаза людей, издевался над ними и ли?ь потом убивал... В подвалах байгеровской аптеки были обнаружены трупы женщин и стариков, которых просто заморили голодом.

Кто именно мучил деду?ку, мама не знала. Ордер на арест и казнь подписала «красная девочка» Вальяно - так говорила мама. После всех пережитых ужасов у мамы началась горячка...» (?з письма внучки Мачканина автору книги).(13)

То, что генерала Мачканина не позволили похоронить на кладбище, было не случайно. Обычно трупы загубленных людей выбрасывали на свалку или в окрестные леса. Когда сестра полковника Пеньковского просила разре?ения у Коппе похоронить тело брата, он стра?но кричал на нее, топал ногами и грозил расстрелять.

«...Самое тяжелое и мучительное, что особенно охотно позволяли себе красноармейцы - это без всяких причин, без всяких поводов в семействах, которые никакого отно?ения к контрреволюции не имели и не могли иметь, они не позволяли хоронить покойников, - писал ?.Д.Сургучев.

Стояла жара, июнь месяц, мертвец быстро разлагался, заражал дом нестерпимым запахом гниения. Люди не могли оставаться в комнате рядом с ним, священники отказывались служить панихиды, а ежедневно, утром и вечером, являлся красноармейский нарочный, проверял через окно, на столе ли труп, и насме?ливо спра?ивал:

- Ну, как они, дела-то?

? только тогда, когда люди, рыдая и целуя пыльные сапоги комиссаров, уже не просили, а молили о разре?ении предать труп земле, только тогда это разре?ение пренебрежительно давалось, причем позволяли хоронить только ранним утром, когда еще не взо?ло солнце. Погребальная церемония обставлялась так. Приходили солдаты и командовали:

- Ну, черт с вами, с буржуазами... Хороните ва?у падаль.

? когда четыре человека выносили на полотенцах покойника, им вслед командовали:

- Стой! Смирно!

Люди ожидали команды, как удара бича, останавливались.

- Ну? - гремел даль?е командир, выждав соответствующую паузу:

- Ать, два-а... три! Процессия послу?но трогалась.

- Рысью лети, чертовы куклы, а то назад вернем, - раздавалось дальней?ее повеление.

? обезумев?ие от страха люди, падая от усталости, обливаясь слезами от неслыханных оскорблений и мук, бегом волокли покойника.

А сзади, крепко, обеими руками зажимая рты, чтобы не вырвались из них стра?ные накопив?иеся проклятия, бежали за гробом родственники и близкие люди.

За ними, корчась от смеха и, как над ло?адьми, пощелкивая плетьми, поспевали комиссаровы понятые»...(14)

Трагедия семьи Мачканиных не кончилась с убийством генерала и его сына. Внучка Павла Александровича Мария Мачканина в своем письме рассказала, что было даль?е: «...Уехали мы с мамой из своего ставропольского дома в начале 30-х годов в Москву к тете Нине. А через несколько дней после на?его приезда тетя Нина была арестована. Началась первая волна арестов «врагов народа». До сих пор помню запах Бутырки, где мы с мамой стояли целыми днями, чтобы сделать передачу тете Нине. Затем ее, оперную певицу, сослали на лесоповал в Архангельскую область. Вернулась она в 37-м году с кровохарканьем и через месяц умерла. Протокольное постановление для ареста и последующей ссылки было таким: «Виновность не доказана, но не исключается возможность контрреволюции ввиду происхождения».

Мы с мамой перебрались в Ленинград, но перед войной из-за моего плохого здоровья родители отправили меня на лето в Ставрополь, на родину. Началась война, и я надолго застряла у тети. Весной 42-го я ходила с мокрыми ногами, после чего заболела крупозным воспалением легких. Будучи при смерти, попала в больницу. Нужно было усиленное питание, а где его тогда было взять? ? вот однажды заходит санитарка и спра?ивает: «Кто здесь внучка Мачканина?». Я была очень удивлена, но сказала, что я. Она начала выкладывать на тумбочку сметану, яйца, масло, молоко, какие-то булочки... Я спра?иваю: «От кого?» - «Просили сказать, что с Фор?тадта», - ответила медсестра. Чуть ли не каждый день мне поступали передачи, питалась которыми вся палата. Но, как я ни пыталась узнать, кто именно носит передачи, мне это сделать не удалось. Сестры говорили, что это были все разные люди, которым когда-то помог мой деду?ка... »

Заканчивая повествование о жизни и смерти генерала Мачканина, добавлю: в конце августа 1918 года, после изгнания боль?евиков из Ставрополя, в старые казармы Крымского переулка (прозванного в честь Крымского пехотного полка, где служил генерал Мачканин - Г. Б.) вернулся знаменитый Самурский полк. А уже 2 сентября тело генерала Мачканина было переложено в усыпанный цветами гроб и на орудийном лафете траурная процессия из «самурцев», представителей других соединений Добровольческой армии, общественности и жителей города, под звуки скорбных мар?ей трех оркестров, проследовала к Успенскому кладбищу. ? там старому русскому генералу после отпевания в церкви Св. Успения были оказаны последние воинские почести.(15)

? последнее. На месте предполагаемого захоронения генерала Мачканина, разру?енного боль?евиками, рядом с возрожденным надмогильным памятником первому атаману Терского казачьего войска - генералу Х. Е. Попандопуло, в 2008 году общественностью города был установлен скромный обелиск.

Палачи

Долгое время в Ставрополе именем А?ихина величалась площадь, где сегодня разместился студенческий городок медицинского колледжа, технологического техникума и колледжа связи. Площадь застроили, почему и исчезло ее наименование. А неболь?ая улочка с тем же именем А?ихина осталась. ? мало кто из горожан знает, что названа она в честь садиста и палача, возведенного советскими историками в ранг борца за народное счастье.

«Что ж они, эти люди, ?ед?ие под знаменем социализма, кричав?ие о братских, пролетарских лозунгах, что же они делали, эти люди? - вопро?ал ?лья Дмитриевич Сургучев. - Вот главный их работник, мастер, вдохновенный маэстро, товарищ «социалист», приносящий на землю, как золото, ладан и смирну, братство, свободу и равенство. Фамилия его А?ихин.

... Перед ним ставили живого, молодого, совер?енно голого человека. Сначала А?ихин долго глазом знатока смотрел на него, словно примерялся, и соображал:

- Много ли с этим будет возни? Каким инструментом луч?е от¬работать его? ? с какого места начать? ? потом, словно для пробы, брал одну из лежащих перед ним сабель, взве?ивал ее в руке, лов¬чился, прищурив левый глаз, и сразу мгновенным ударом отсекал человеку ухо. Потом тем же приемом отсекал ему руку. Человек падал на землю. Стон, кровь, проклятия, мольбы убить сразу не действовали на А?ихина...»(16)

«Его революционная карьера имеет громадный диапазон, - писал об А?ихине современник Тимофей Ольбинет. - До октябрьского переворота - каторжник, амнистированный правительством Керенского. В советские дни - начальник Ставропольского гарнизона, вождь карательного отряда, правая рука диктатора Коппе, специально выписав?его его из села Летницкого Медвеженского уезда.

В наружности А?ихина - ничего зверского. С виду типичный крестьянин. Обыкновенное русское лицо, рыжеватые волосы, жестко торчащие на маленьком подбородке и немного выпяченной верхней губе. Уклончивый взгляд серо-голубых выцвет?их глаз. Когда смеялся, а это случалось редко, были видны желтые, неправильной формы, прокуренные табаком зубы.

Только в руках его было что-то стра?ное. Длинная мягкая кисть, как будто немного припух?ая, очень подвижный боль?ой палец почти без ногтя, остальные пальцы одинаковой длины, слегка согнутые. Этими руками удобно было впиваться в человеческое горло... Но недурно управлялись они с эфесом ?а?ки, рубив?ей головы и тела.

А?ихин был скромен. Он не щеголял своей властью, как это делали молодые красноармейцы, ухарски разгуливав?ие по городу, вооруженные с головы до ног. А?ихин был человеком дела. Кровавого дела. По целым часам без отдыха работал в своем коридорчике-застенке во дворе юнкерского училища.

Кто видел А?ихина во время «работы», удивлялся его спокойствию и молчаливости. Это не то, что юнец Коваленко, который, рубя головы, стра?но ругался, приговаривая за каждым ударом: - Раз!.. Два!.. Три!.. Получай, сукин сын!..

А?ихин же молчал. Только лицо кривилось гримасой сладострастия, когда стра?ные пальцы выковыривали перочинным ножичком «кадетские» глаза, по кусочкам отрезывая у?и, носы, выскабливали десны.

Местом казней команды А?ихина более чем из 40 человек был Юнкерский сад со старыми постройками, ранее Вельяминовский сад при доме командующего (сегодня - стадион «Динамо» - Г.Б.). Там работали «заплечных дел мастера». На стволах деревьев сохранились следы ?а?ечных ударов, кровь, прилип?ие волосы. Некоторых из жертв, прежде чем рубить, привязывали к деревьям. В углу юнкерского сада в сыром узком коридоре, образованном двумя стенами, помещалась мастерская главного палача А?ихина, стены которой забрызганы кровью и мозгами казненных. Над коридором - несколько перекладин, на которых подве?ивали казнимых для пыток.

Двадцатилетний палач Коваленко в короткий промежуток отдыха от пыток, на глазах у ожидающей очереди смертников, беззаботно ел чере?ни и курил папиросы, пачкая их окровавленными чужою кровью пальцами.

Среди палачей были зеленые юнцы, некоторые не достиг?ие двадцати лет.

Орудием казни служила главным образом ?а?ка. В дни убийств хоро?о заработали точильщики, точив?ие ?а?ки, затупив?иеся в кровавой работе.

Промовендов, часто присутствовав?ий при казнях, иногда для разнообразия прибегал к револьверу, чтобы покончить с тем или другим «кадетом». А?ихин, помимо рубки, любил также ве?ать... Боль?инство жертв умирало спокойно, в том оцепенении, которое часто наступает перед неминуемой смертью.

Геройски держался перед казнью генерал Росляков. Выпрямив?ись, со скрещенными руками он, не падая, выдержал несколько ?а?ечных ударов...

Здесь же, во дворе, в старой ба?не, где теперь помещается прачечная Добровольческой армии и починочная мастерская (здание не сохранилось - Г.Б.), содержалась часть арестованных, ожидав?их своей участи.

На стене одной из камер до сих пор сохранилась каранда?ная надпись, сделанная одним из приговоренных к смерти. Жуткие отрывистые строчки: «22 июня. Арестован. Жду, что будет. 23 июня. Сижу. Благополучно. Поручик Гилеев. 24 то же. 25 жив».

А внизу под датой 27 июня другим почерком, безграмотной рукой кого-нибудь из палачей нацарапано многозначительное слово - смерть! Только один выход был из ба?ни: в «мастерскую» А?ихина...

Тела казненных или бросали во дворе, или увозили за город. Трупы пяти казненных долго валялись у Холодного родника...»(17)

Между тем из Ставрополя красный террор перекинулся в уезды губернии, в том числе на территорию проживания калмыков, владев?их тысячными головами крупного рогатого скота, огромными отарами овец, табунами ло?адей.

«?з города террор перекинулся на уездную территорию, - писал прокурор В. М. Краснов. - Производив?ееся позднее обследование показало, что калмыцкая территория Боль?е-Дербетовского улуса, село Безопасное, Петровское и станция Карамык Прикумской железной дороги были очагами наиболее жестокого проявления его...

В одном из родов, осквернив храм, уничтожив и залив нечистотами изваяния Будды, изображение на ?елку Бурханов, священные книги и другие предметы культа, с таким трудом добываемые калмыками из Тибета, предводимая боль?евиками толпа, узнав, что в ограде храма покоится чтимый буддистами прах ламы, извлекли из могилы останки, разрубив и раздробив их, выбросили кости на дорогу, в могилу же зарыли зарубленную свинью. А потом предъявили к женщинам натуральную повинность, причем некоторым несчастным после изнасилования были вырезаны половые органы...

Вне?не уцелел наиболее богатый хурул (храм - Г.Б.) второго Багауктунова рода, величественно возвы?ающийся своей причудливой буддийской архитектурой над Приманыческими степями. Но внутри храм, представляющий, в сущности, усыпальницу богатого когда-то подбора изваянных перевоплощений Будды и ?елковых полотеникон, был изуродован разрывными выстрелами, прикладами, сабельными и ?тыковыми ударами. Здесь же среди груд разбитого стекла валялись изрубленные церковные барабаны, маски, трубы и богослужебные книги, переме?анные с конским навозом. В такой же мере пострадали ?колы, читальни и общественные здания. В них уничтожалась не только обстановка, книги и пособия, но и сносились потолки, выламывались полы, оконные и дверные просветы.

?мущество частных жилищ безжалостно уничтожалось. Гурты красного калмыцкого скота, косяки ло?адей, отары овец или сводились с территорий улуса, или уничтожались совер?енно зря, без всякой нужды в этом.

Но самую кровоточащую рану нанесло боль?евистское владычество калмыцкому народу, надругав?ись над женщинами, квалифицированно жестоко казня духовных лиц, избивая население, уродуя подростков. Ко мне приводили дети?ек с отрезанными у?ами и испорченным на всю жизнь слухом и зрением. Многие женщины после произведенных над ними насилий утратили возможность материнства, а некоторые из них остались калеками после произведенной над ними чудовищной операции...

Не мень?е, если не боль?е количества жертв, чем в Ставрополе было зафиксировано в селе Безопасном. Там правил суд и творил расправу «товарищ» Трунов, впоследствии командир отряда Красной армии. ?збрав своим застенком сельскую тюрьму с. Терновского, Трунов вызывал в коридор приводимых из окрестных сел арестованных и беседа его с арестованными сводилась к одной и той же стереотипной фразе:

- Покажь руку! Раздеть!

(Если рука человека была без мозолей, его ждала казнь - Г.Б.)

С узника срывали одежду, толкали к выходу. Там подхватывали на ?тыки и выбрасывали тело в ямы, сохранив?их название «чумного база» после чумной эпидемии на рогатом скоте.

В селе Петровском, свалив зарубленные жертвы с крутого берега Калауса, красноармейцы те?ились, насилуя учениц находящейся в Петровском женской прогимназии, истязая при этом их.

В селе Безопасном погиб мученической смертью священник, пользовав?ийся особым уважением крестьян... Это не поме?ало потом им же схватить священника, возить его по селу на подводе, полной упив?имися парнями и бабами, и под звуки гармо?ки оповещать прохожих, что сейчас «по бате некому будет служить панихиду». Наутро труп священника был найден его семьей среди других многочисленных жертв.

Вдова местного дьякона, заливаясь слезами, рассказывала мне, как на глазах детей ее насиловали по очереди красноармейские стражники, набивая ей рот, глаза и у?и конским навозом.

Обследованием установлен исключительно боль?ой процент жертв, пав?их на православных священнослужителей и лиц духовного звания. Почти каждое село насчитывало такие жертвы. ?сключительный по своей жестокости эпизод произо?ел на станции Карамык, где были сосредоточены и долго томились от жары, голода и жажды в раскаленных зноем железнодорожных пакгаузах жертвы, свезенные из окружающих сел. Вытащив находив?егося там престарелого священника, красноармейцы долго волокли его за волосы по ?палам к месту расстрела заключенных. Когда же священник, благословив приговоренных к казни, застыл в молитвенном экстазе и некоторое время стоял и после сделанного по жертвам выстрела, один из красноармейцев с исступленною бранью сорвал с него одежду и, надругав?ись над старцем как мужчиной, рассек священнику череп сабельным ударом...»(18)

В станице хоперских казаков Суворовской, быв?ей Карантинной, в 1902 году на месте старой деревянной церкви во имя св. иконы Казанской Божией Матери, некогда стояв?ей в Ставрополе, был возведен пятикупольный каменный храм размерами чуть ли храма Христа Спасителя в Москве. В 1918 году станица подверглась разгрому красноармейцами, которые попутно изрубили и изгадили внутреннее убранство храма, сам собор разру?или позже, а на его место поставили памятник новому пролетарскому богу - Ленину, а затем, отправляясь на разбой в казачью станицу Боргустанскую, захватили с собой и священника храма.

При этом батю?ку привязали к стволу пу?ки и беспрерывно палили из нее «для устра?ения казачья». Обожженного раскаленным стволом орудия, потеряв?его слух от орудийного грохота, настоятеля храма все же вернули в родную станицу, где он от перенесенных издевательств вскоре умер. Все это рассказали старожилы села и местные краеведы в газете «Кавказский край» № 28 от 18 июля 1998 г.

А вот еще эпизод, произо?ед?ий в станице Сенгилеевской под Ставрополем. Туда с отрядом красногвардейцев был направлен 40-летний командир Федор ?ванович Озерецковский. Сразу после установления в Ставрополе советской власти он некоторое время являлся его комендантом. На его счету было немало пущенных в расход офицеров, в том числе полковник Новроцкий, подпоручики Гаврилко и Гельвиг. Прибыв в станицу Сенгилеевскую, красноармейцы и матросы схватили скрывав?ихся здесь двух офицеров -Рыльева и Ямцева и без суда тут же зарубили. Затем начали «чистить» казачьи дворы, благо там были одни бабы да старики. Не обо?ли стороной и местную церковь, куда загнали коров, принарядив их в парчовые ризы. 3атем начали «венчать» старого священника с ло?адью комиссара Озерецковского - водя их по храму и пьяными голосами «?сайя ликуй» сотрясая его своды. Притащили ведро с водой и заставили священника пить из него воду вместе с ло?адью... Накуражив?ись и нагнав на людей страх, отправились в Ставрополь продолжать революционные «преобразования».(19)

В соседней Терской области творились не менее кровавые расправы над невинными людьми. Так, только в Пятигорске боль?евиками было зарублено более 100 заложников - самых уважаемых людей России.

Об этом преступлении писал ?. Деникин в своей книге «Вооруженные силы России»:

«...В одном белье, со связанными руками повели заложников на городское кладбище, где была приготовлена боль?ая яма... Палачи приказывали своим жертвам становиться на колени и вытягивать ?еи. Вслед за этим наносились удары ?а?ками... Каждого заложника ударяли раз по пяти, а то и боль?е. Некоторые стонали, но боль?инство умирало молча. Только один матрос рубил умело, и обреченные просили его, чтобы он, а не кто-нибудь иной нанес им смертельный удар. Всю эту партию красноармейцы свалили в яму. Наутро могильщики засыпали могилы. Вокруг стояли лужи крови. ?з свежей, едва присыпанной могилы слы?ались тихие стоны заживо погребенных людей. Эти стоны донеслись до слуха Обрезова, смотрителя кладбища и могильщиков. Они подо?ли и увидели, как «из могильной ямы выглядывал, облокотив?ись на руки, один недобитый заложник (священник ?. Рябухин) и умолял вытащить его из-под груда наваленных на него мертвых тел... По-видимому, у Обрезова и могильщиков страх перед красноармейцами был настолько велик, что в ду?ах их не осталось более места для других чувств - и они просто забросали могилу землей... Стоны затихли».(20)

Среди казненных были такие выдающиеся люди России, как генералы Н. Рузский и Н. Радко-Дмитриев. Несколько слов о них.

Никола Радко-Дмитриев с 1913 года был полномочным министром Болгарии в России. Затем пере?ел на сторону Российской империи и скоро был поставлен Николаем II во главе Третьей армии, сражав?ейся с немецкими войсками под Перемы?лем. ?менно тогда А. А. Брусилов сказал о нем: «Я составил о нем представление как о человеке чрезвычайно ре?ительном, сообразительном, честном и доблестном воине».

За проявленный героизм и организаторские таланты Никола Радко-Дмитриев получил звание генерала от инфантерии и орден Св. Георгия 3-й степени.

Род Николая Владимировича Рузского связан с именами рода Лермонтовых. Юно?ей участвовал в русско-турецкой войне. В войну с Японией возглавлял полевой ?таб Маньчжурской армии. В 1912 году он стал автором «Полевого устава», тогда же принятого в Русской армии. В Первую мировую войну вместе с частями армии Брусилова в Галицинском сражении участвовал в разгроме австро-венгерских и германских войск. Тогда же грудь генерала украсил офицерский орден Георгия 2-й степени. В дальней?ем он командовал Северо-Западным и Северным фронтами Русской армии. Он первый предложил императору Николаю II отречься от престола... В апреле 1917 года Рузской вы?ел в отставку и обосновался в Кисловодске на лечение. Как писал А.?. Деникин: «...Сохранился рассказ последнем разговоре генерала Рузского со своим палачом (Атарбековым - Г.Б.).

- Признаете ли вы теперь великую российскую революцию?

- Я вижу ли?ь один великий разбой!»(21)

? вот 18 октября 1918 года на старом пятигорском кладбище пьяные матросы и красноармейцы кромсали ?а?ками старых русских генералов, полковников и ?табс-капитанов, экс-министров, быв?их членов Государственного совета, сенаторов, священников и просто патриотов Великой России. Одних генералов было порублено 27! Был и контрадмирал Капнист; князья - три брата Урусовых; граф Бобринский - верный помощник легендарного генерала Брусилова; князь, генерал-лейтенант Александр ?раклиевич Багратион.

Прокурор В. М. Краснов по поводу кровавого разгула боль?евиков на Северном Кавказе писал:

«Но что могут прибавить эти ко?марные отрывочные воспоминания к общему зрелищу поруганной и распятой России, все еще кровоточащей своими отверзлыми ранами? На?е дело - творить своею рукою точно пророческие знамения апокалипсиса и в жизни людей, и в жизни народов - загадочные, полные ужаса, письмена, ни смысла, ни необходимости которых не поймет человеческий ум.

Быть может, только отдаленные потомки на?и поймут и оценят, для кого и почему нужны были все эти муки, и воздадут позднюю справедливость жертвенно-опусто?енной жизни на?ей.

? если в мире ничего не исчезнет, если от каждой жизни, у?ед?ей из земной оболочки, останется хоть огонек, мерцающий в пространстве времен, пусть до?ед?ее до его лучей позднее понимание хоть тогда озарит уютом и лаской все загубленные, насильственно поту?енные ду?и.

?мена же всех их - Ты, Господи, один веси.»(22)

«Красные» мальчики и «красные» девочки

А?ихин и его команда, о зверствах которых было упомянуто ли?ь вскользь, выступали «чернорабочими» советской власти в Ставрополе. Были и «генералы» той власти, по-новому - комиссары: Коппе и его ближай?ее окружение. Было и «среднее звено», состоящее из «младоболь?евиков», в основном вчера?них гимназистов и семинаристов, «вечных» студентов, «полуобразованность которых позволяла им подниматься над массой политически безграмотных и озлобленных людей».

По этому поводу ?.Д. Сургучев писал: «...Я никогда и никак не мог понять, как седовласые, длиннобородые, солидные русские люди, которые прежде не резали, семь раз не отмерив, теперь ?ли за мальчуганами, ?ли не рассуждая, слепо веря - ?ли, грабили, убивали своих же братьев по крови, по вере, мучили их и издевались. Я не узнавал в них русского человека, прежде доброго и великоду?ного.»(23)

Действительно, все эти Буречарские, Проходимцевы, Морозовы, Промовендовы, Вальяно, Косенко и прочие сумели на время захватить умы солдатской вольницы и части мещан, как правило, стоящих на нижних ступенях лестницы экономического и культурного развития общества. Благодаря чудом сохранив?емуся, возможно, единственному экземпляру журнала «Донская волна» за 1919 год, до нас все же до?ли скупые, но правдивые воспоминания современников о тех «красных» мальчиках и девочках, как именовали их жители Ставрополя:

«...Достоевский в «Братьях Карамазовых» говорил о русских мальчиках, которые любят, сойдясь в трактире, ре?ать проклятые вопросы: есть Бог или нет Бога, спорить о судьбе человека, о законах нравственности.

Таких мальчиков в России - хоть пруд пруди. Редко-редко из них выходят ?ваны Карамазовы. Спло?ь и рядом это дилетантская полуобразованная мелюзга. Русская революция выдвинула новую разновидность мальчиков: боль?евистских. Они тоже любят сплеча ре?ать проклятые вопросы, но сообразно времени уже не религиозно-философские, а социальные и социалистические. Возвы?аясь своей полуобразованностью над дикостью и темнотой боль?евистского стада, эти мальчики по всем градам и весям были надежной опорой советской власти.

В Ставрополе мальчики сыграли заметную роль. На их плечах держались и исполком, и Совет народных комиссаров, и вся идеология.

Морозов - выгнанный семинарист. По вне?ности - типичный абрек. На затылке сваляв?аяся папаха. Ходил в изодранной черкеске и порыжев?их сапогах, из которых торчали пальцы. Говорил о себе:

- Нам нельзя иначе. Чем оборваннее, тем луч?е. Это необходимо для масс. Мне и так уже ставят на вид, что я имею собственный дом...

Морозов по?ел в гору с первых дней боль?евизма. Был идеологом. Ссылался на Маркса и ругал согла?ателей. Корпел над декретами по 24 часа в сутки. Заниматься кровавой борьбой с «контрреволюцией» ему просто было бы некогда. В исполкоме, членом которого он был, всегда защищал товарищескую дисциплину и протестовал против всяческих «эксцессов». Кончил он плохо. Его зарубили где-то под Невинномысском сами красноармейцы, недовольные его распоряжениями (зарублен в ст. Невинномысской в начале июля 1918 - Г.Б.)

Валериан Петров и Валентин Бородаевский - тихие мальчики. Тоже идеологи и тоже недоучки - неоконченные гимназисты. Первый был одним из военных комиссаров, второй - последним редактором советских «?звестий». С виду оба скромненькие, застенчивые. Во время последних дней советской власти на них лица не было. Боялись расплаты. Оба благополучно бежали.

Самый кровавый из боль?евистских мальчиков - Промовендов. Вдохновитель июньских убийств и добровольный палач. Комендант города. Казак Кубанской области, сын священника, учился в Ставропольской духовной семинарии. Последний год был в числе слу?ателей Ростовского университета. До приезда в Ставрополь был советским работником в Харькове. В тихом уездном городе Харьковской губернии Сумах устроил варфоломеевскую ночь. Там он во главе карательного отряда вырезал «буржуазиат» и офицерство. Когда приехал в Ставрополь, говорил своим друзьям:

- Подождите, господа, я и здесь устрою то же, что в Сумах. Славно будем рубить головы проклятым офицерам. Кровь должна пролиться. Что за революция без крови, без гильотины?!

В Промовендове было что-то ненормальное. Он с садистским наслаждением смотрел на кровь казнимых жертв, постоянно присутствуя при кровавой «работе» А?ихина. Один раз попробовал рубить сам. Но ?а?ка в неопытных руках только надрубила кожу ?еи казнимого поручика. А?ихин с презрением отстранил горе-палача:

- Не умее?ь, барчонок! Тут хоро?ую руку нужно. Пусти, я сам кончу...

Как комендант Александр Промовендов знал только один приказ:

- В расход! Без пощады!

С боль?им трудом удалось Михаилу Морозову выхлопотать у своего коллеги-коменданта помилование брата, принимав?его участие в офицерском восстании.

Какая уродливая деталь: один брат - великий советский деятель, а другой, тоже мальчик, - в рядах офицеров, выступив?их против советской власти.

Промовендов был три недели ставропольским Маратом. Под конец ему не повезло. В дни советской паники он пытался с крупной суммой денег бежать рань?е всех, но был пойман рабочими и под сильным конвоем препровожден в тогда еще советский Екатеринодар. Даль?е следы его теряются.

При боль?евизме, кроме мальчиков, были и девочки - тоже до¬статочно кровожадные. Такова курсистка Вальяно. Гречанка. ?з бо¬гатой, но разорив?ейся семьи. Еще на заре Октябрьской революции в сильных огненных речах призывала убивать буржуазию.

Красная армия обожала Марусю Вальяно. За ней ?ли, перед ней преклонялись. Восторженные овации устраивала ей солдатская вольница, когда она с сумрачно сдвинутыми бровями и зловещим блеском красивых глаз восклицала: «Товарищи! Докажите, что ва?и ?тыки еще не притупились согла?ательскими бреднями! Вонзите ?тыки в тело врагов революции!»

А после того как красноармейцы «доказали» и «вонзили», Вальяно сама бегала по городу с наганом в руке, разыскивая спрятав?ихся офицеров. В дни конца боль?евизма Вальяно у?ла из города со своими войсками...»24

(В советские годы Вальяно возвратилась в Ставрополь, возглавив народное образование! Затем обосновалась в Ленинграде, где продолжала вер?ить советское «правосудие»! - Г.Б.)

Неугасающий красный террор против буржуазии, русского офицерства и всех инакомыслящих в конце концов привел к восстанию офицеров и части интеллигенции. Однако восстание было потоплено в море крови...

Офицерское восстание

Перебирая архив своего отца, старожила Ставрополя, ?кольного учителя истории, я обнаружил пожелтев?ий от времени документ с боль?ой фиолетовой печатью, подписанный начальником отряда по обороне юго-восточного района г. Ставрополя неким А. Бондаренко: «Дана сия справка Беликову Алексею в том, что он действительно принимал деятельное участие в формировании рабочего отряда в г. Ставрополе в 1918 году в период наступления на город банд генерала Шкуро... В ночь с 27 по 28 июня активно участвовал в подавлении офицерского восстания в г. Ставрополе в составе отряда союза строителей...».

При жизни отец никогда не показывал мне этот документ, хотя рассказывал много и о полковнике Шкуро, и о Деникине, которых в городе встречали с цветами и торжественными службами во всех церквах и храмах Ставрополя. Рассказывал и о Дикой дивизии из горцев, которая в составе Добровольческой армии оставила в городе свой кровавый след. Но вот об офицерском восстании и своем участии в его подавлении обмолвился ли?ь раз, да и то оправдываясь: «Задержали одного ?татского с наганом, которого отправили в комендатуру красных», как потом выяснилось, на верную смерть. Мои попытки узнать что-то более подробно были безрезультатны.

Отца стра?ило даже воспоминание о том событии. ? ли?ь сегодня, после десятилетий поисков, удалось приподнять завесу над теми трагическими событиями.

Во всех исторических опусах советского периода информация о том восстании ограничивалась десятком строк. Сообщалось, что «...к лету 1918 года в Ставрополе образовался вооруженный тайный очаг местных и при?лых контрреволюционеров - белых офицеров, юнкеров, торговцев, кулацких элементов... В ночь с 27 на 28 июня они подняли в городе мятеж. Рабочие и красноармейцы при поддержке прибыв?его с фронта отряда Ф. Шпака подавили восстание».(25)

Правду об офицерском восстании, которое произо?ло в Ставрополе в ночь с 27 на 28 июня 1918 года, стало возможно восстановить благодаря опубликованным воспоминаниям современников, написанным «по горячим следам» или уже в эмиграции и до?ед?ими до нас с начала перестроечного времени.

«Начав?иеся по почину матросов повальные обыски и массовые расстрелы, - писал прокурор В. М. Краснов, - имели, по-видимому, одной из своих задач спровоцировать преждевременное выступление офицеров, ибо для многих из последних не оставалось выхода: или погибнуть безоружными поодиночке, или, перейдя от обороны к нападению, испытать свою судьбу с оружием в руках.

Боль?евики в Ставрополе, настроив против себя практически все население города своей жестокостью и грабежами, чуть ли не ежечасно ожидали выступлений против диктатуры. У них зародилось подозрение, что существует организация, готовая выступить против них, и страх перед этим выступлением, особенно когда перед Ставропольской губернией вырос призрак Добровольческой армии, все глубже укоренялся в сердцах советской власти.

Во время одной из облав, когда уже стемнело, в лесу (в про?лом Архиерейский, сегодня Таманский - Г.Б.) неожиданно раздалось «ура», и по красноармейцам захлопали винтовочные выстрелы. На другое утро создалась паника, развитию которой способствовала драка с выстрелами, разгорев?аяся между двумя пьяными солдатами на базаре. Достаточно было кому-то крикнуть: «?дут казаки!», как слова эти перекинулись во все концы базара, оттуда на смежные улицы и докатились до советских учреждений и лазаретов. На улицах началось необычное оживление. Силой захватывались проезжающие подводы и экипажи, многие советские служащие бросились на базары и там обрывали в крестьянской упряжи постромки, чтобы верхом найти спасение за чертой города.

Через самое короткое время на улицах, ведущих к сельскому ?ляху, получились такие заторы, что понадобилось потом, когда начальство очнулось от испуга, много часов, чтобы их распутать.

Паника эта довольно скоро улеглась, и рассерженная власть поторопилась издать суровый декрет, угрожающий всеми доступными карами возможным виновникам такого переполоха в будущем. Но возможность и размеры этого переполоха показали, как силен был страх в эти дни в боль?евистском сердце перед надвигающимся призраком Добровольческой армии и как непрочны были корни советской власти в среде ставропольского населения...»(26)

Между тем в самом Ставрополе противостояние власти со стороны старого офицерства и части интеллигенции все более усиливалось. Борис Филиппов в книге «Всплыв?ее в памяти» писал:

«...Летом 1918 года, почти в полночь, к нам кто-то постучался в окно. Сначала моя мать перепугалась: время было стра?ное - свирепствовала «героическая» чека. Выглянула на улицу в маленькое отверстие в ставне. Стучал переодетый в плохо сидев?ее на нем ?татское платье двоюродный брат матери, кадровый офицер Петр Ртищев:

- Если може?ь, если не бои?ься, пусти переночевать. До рассвета уйду...

Петр Ртищев и его брат Павел - офицер военного времени, глубоко ?татский по своему складу, уже не одну неделю скрывались от чека. Они готовили офицерское восстание в городе».(27)

Многие старожилы Ставрополя хоро?о помнят утопающую в зелени столетних великанов дачу с боль?им прудом, романтическими гротами и зелеными лужайками, где в воскресные и праздничные дни любили отдыхать горожане. Дача именовалась Ртищевой и принадлежала их старому купеческому роду из Ставрополя. ?з него происходили и братья Петр и Павел Ртищевы - офицеры царской армии, про?ед?ие японскую и Первую мировую войны, отмеченные рубцами ран и российскими наградами.

Журналист Тимофей Ольбинет оставил нам наиболее полную картину тех событий в журнале «Донская волна» за 1919 год № 3, где писал:

«...За несколько месяцев до кровавых недель среди ставропольского офицерства зародилась мысль о свержении советского ига путем вооруженного выступления. После февральского разоружения боль?евиками прибыв?их в Ставрополь «контрреволюционных» частей Лысонского ударного батальона и Самурского полка офицеры этих частей стали тайно создавать офицерскую боевую организацию, для того чтобы в нужный момент выступить с оружием в руках против бандитов.

Организация создавалась по десяткам: каждый вновь вступающий член вербовал десять новых добровольцев, которые через него имели связь со всей организацией. Среди членов организации, кроме офицеров, было много учащейся молодежи - студентов и гимназистов. В разных местах постепенно создавались склады оружия, один из которых был в пещере Архиерейского леса.

Устанавливалась связь с казачьими станицами, которые с весны 1918 года были настроены против советской власти. Для осведомления организации о том, что происходит в стане врагов, некоторые ее члены с ведома организации вступили в Красную армию и в советскую контрразведку. Для боль?ей связи с населением в заговор были посвящены некоторые общественные деятели.

Сначала в ?табе организации были офицеры Породовский, Шимкович, Парно-Гуманский, подполковник Яковлев и вольноопределяющий Ковальчук. Позже главным руководителем и начальником стал полковник Павел Ртищев.

Число членов организации постоянно колебалось. На настроение участников плохо повлияло подавление майских восстаний в казачьих станицах (восстание «ворончаков» и пр. - Г.Б.), когда казаки, не дожидаясь указаний из Ставрополя, выступили самостоятельно и были разбиты.

К концу мая в организации было все же около 300 человек. ?юньский нож, занесенный над офицерством, содействовал тому, что организация возросла до 400 человек.

Штаб Красной армии и тайная разведка Коппе, несомненно, имели сведения о существовании заговора, так как недостаточно осторожно велась подготовка к выступлению...

Сначала выступление было назначено за несколько дней до 27 июня и должно было явиться ответом на варфоломеевскую ночь, которая тогда ожидалась. Члены организации в ночь на 21 июня были готовы к выступлению и в полном вооружении, собрав?ись маленькими отрядами, сидели по квартирам. Но выступление было отложено в связи с прибытием с Медвежинского фронта новых красноармейских сил. Перед днем выступления конъюнктура была в общем благоприятной для повстанцев. Ставропольский красноармейский гарнизон был ослаблен посылками частей на Медвежинский фронт - 26 июня в Ставрополе было не более 400 красноармейцев, вооруженных, правда, очень хоро?о и снабженных пулеметами, автомобилями и артиллерией.

Главную силу в городе составляли рабочие, которые получили винтовки и патроны для защиты советской власти. Но настроение рабочих после убийств мирных граждан было довольно оппозиционно по отно?ению к Красной Армии. На своих митингах рабочие выносили резолюции протеста против убийств без суда и следствия. Около 150 рабочих должны были примкнуть к повстанцам. Предполагалось, что остальные останутся нейтральными до тех пор, пока не выяснится успех восстания, а тогда их легко удастся привлечь на сторону повстанцев.

Отряд военнопленных интернационалистов, насчитывающий до 200 ?тыков, также обещал сохранить нейтралитет, по уверению своего командира офицера Репнина, впоследствии став?его боль?евистским начальником гарнизона.

В случае успе?ности восстания, на что очень многие надеялись, предполагалось быстро осуществить мобилизацию офицеров. Должен был также подойти боль?ой отряд, организованный в селе Петровском из самых разнообразных элементов, от офицеров до крестьян.

Однако самое главное, что могло содействовать успеху восстания, в ?табе организации было неизвестно, а потому не использовано. Накануне восстания в нескольких верстах от города, в районе села Надежда и станицы Темнолесской, проходил отряд полковника Шкуро, состоящий из нескольких тысяч человек. Но ни полковник Шкуро, ни ?таб организации не имели никаких сведений друг о друге. Если была бы связь, то казаки Шкуро в ночь выступления легко овладели бы городом.

Штаб организации, плохо осведомленный, рассчитывал только на свои силы. Между тем в городе продолжался красный террор. С каждым днем таяли ряды офицеров, понемногу вырезаемых красноармейцами. ? офицерство ре?ило или победить, или погибнуть в бою. Выступление было назначено на 2 часа ночи под 28 июня.

С вечера участники стали собираться маленькими группами по квартирам. Соединялись в отряды, получали вооружение (до этого оружие хранилось в тайниках Архиерейского леса, в Мутнянском и Мамайском ярах - Г. Б.). Ночь была тихая, не слы?но было обычного за последние дни ?ума карательных автомобилей и топота верховых красноармейцев. Казалось, город, притаив?ись, ждал, когда белая молодежь, выступив с оружием, освободит его от ужаса террора.

В 2 часа ночи начальники отряда, выставив вперед разведку, повели своих людей к месту общего сбора, на Варваринскую площадь (сегодня на месте старого кладбища с церковью св. Варва¬ры находится строительный лицей - Г. Б.). Здесь, в ограде Варва-ринской церкви и около дровяных складов, все должны были со¬браться к трем часам ночи. Но оказалось, что число прибыв?их ничтожно, всего 86 человек. Один отряд, самый крупный (из села Петровского - Г.Б.), не прибыл совер?енно... В двух прибыв?их отрядах - ?табс-капитана Новикова и полковника Леплявкина - было мень?е людей, чем предполагалось. Многие не рискнули выступить.

В общем, вместо 400 человек боевая сила повстанцев не насчитывала и сотни, в числе которых было даже около десятка безоружных. Но отступать было уже поздно. Полковник Ртищев, посоветовав?ись с начальниками отрядов, ре?ил предпринять отчаянную попытку - быть может, горсть смельчаков возьмет победу.

?менно в эти минуты известный ставропольский поэт Леонид Пивоваров, став?ий участником восстания, прочел только что на¬писанные им стихи - «Перед восстанием»:

«Будем жестоко биться,

Прочь сожаленье и страх!

Против господства убийц

Выйдем с оружьем в руках.

Дрогнет ли сердце? Нет!

Все мы должны превозмочь!

Смерти или Победы

Ждать в эту ночь!

Боль?е сносить нам нельзя

Этот кровавый гнет!

Верьте же, верьте, друзья -

Утро победу несет.

Если же смерть - все равно!

В цепи страданий земных

Ты - неболь?ое звено,

Вспыхнул, сгорел и погиб».

(«Донская волна», № 3, январь 1919 г., с. 14).

В четвертом часу утра повстанцы двинулись по направлению к гимназии и к осетинским казармам, где помещалась батарея и пулеметы (быв?ая Ольгинская женская гимназия - сегодня ?кола глухонемых детей; Осетинские казармы - воинская часть за Дворцом детского творчества по ул. Ленина - Г.Б.). Не доходя до казарм, повстанцы залегли в канавах тротуаров по обеим сторонам улицы и выслали вперед разведку. Вернув?аяся разведка удостоверила, что в казармах господствуют сон и ти?ина. Тогда полковник Ртищев отдал приказ напасть на казармы.

Повстанцы перебежали улицу и ворвались в казармы. Послы?ались первые залпы... Часть красноармейцев оказала сопротивление, бросая ручные гранаты и отстреливаясь. До двух десятков красноармейцев было убито. Удалось захватить 4 пулемета, причем три из них были без замков. Годный пулемет поставили на улице. Во время нападения на казармы повстанцы потеряли пять человек.

Первый успех использовать не удалось, так как повстанцы располагали сли?ком незначительными силами. Отряд интернационалистов, вместо того чтобы держать нейтралитет, выступил на стороне Красной армии. К месту перестрелки со всех концов города стали стекаться вооруженные рабочие. Сначала их настроение было нере?ительное, они вступали в переговоры с повстанцами и поодиночке переходили на их сторону. Но когда увидели, что повстанцев только несколько десятков и что они с трех сторон окружены превосходящими силами, рабочие пере?ли на сторону красноармейцев.

Скоро появились матросы на автомобилях с пулеметами. Повстанцы обстреливались со всех сторон и, неся урон, стали отходить к окраине города - за Старый Фор?тадт (Старый и Новый Фор?тадты занимали южную окраину города, где главной улицей была 2-я Фор?тадтская, сегодня ул. Серова - Г.Б.).

На Невинномысской площади (еще именовалась Софиевской в честь нахождения там Софиевского храма - Г.Б.) полковник Леплявкин снова вступил в переговоры с рабочими, которые на время прекратили стрельбу. Но все призывы полковника поддержать выступив?их против Красной армии остались тщетными. Снова началась перестрелка. Один за другим выходили из строя раненые и убитые офицеры. Остав?аяся горсть смельчаков разделилась на группы и ре?ила пробиваться за город.

18 человек во главе с полковником Ртищевым у?ли по направлению к селу Татарка, девять человек укрылись в зарослях около свечного завода (до недавнего времени здесь размещался воен¬ный госпиталь - Г.Б.), восемь человек по?ли к Мамайскому лесу, остальные поодиночке пробивались к своим домам, но их ловили рабочие и убивали на месте. Некоторых отводили в Юнкерский сад на казнь. Поручик Еременко, окруженный, оказал геройское сопротивление и, прежде чем умереть, убил нескольких. Когда вы?ли все патроны, последним застрелился. Один капитан, засев?ий на кры?е, открыл меткую стрельбу по нападав?им и также дорого продал свою жизнь.

?з всех удалось уйти из города только группе полковника Ртищева. Она до?ла до села Татарка и здесь расположилась в овраге на отдых. Но офицеры были выданы жителями Татарки проходив?ей мимо части боль?евистского Дербентского полка. Дербентцы окружили маленький отряд и после короткого боя уничтожили его, часть перебив в перестрелке, часть изрубив ?а?ками.

Вождь восстания Павел Ртищев с братом были доставлены в город и здесь на следующий день на Ярмарочной площади прилюдно расстреляны.

Наиболее жестокая участь постигла тех, кто был пойман и посажен в тюрьму. ?х набралось двенадцать человек. Комендант Промовендов позвонил по телефону и приказал всех «пустить в расход». Часов в десять в тюрьму прибыл отряд красноармейцев. Арестованных вывели во двор, построили в затылок.

Сначала администрация тюрьмы и некоторые пожилые рабочие отговаривали красноармейцев от казни без суда и следствия. Но по настоянию милиционера Семенова и красноармейца Коваленко к казни приступили. Первыми были зарублены братья Новиковы и гимназист Руднев. ?х по очереди зарубил Коваленко. Остальных рубили после обеда...

?з числа казненных чудом спасся ?табс-капитан Новиков, до конца недорубленный. Его рабочие положили в тюремную больницу».

О том, как все происходило, журналист Николай Августов позже узнал от самого спас?егося ?табс-капитана Новикова:

«28 июня. Утро на тюремном дворе. В кругу вооруженных с ног до головы красноармейцев стоят 12 юно?ей, приговоренных к казни. ?з толпы палачей выходит безусый развязный мальчи?ка и говорит:

- Ну, кто из вас смелый? Выходи, зарублю первым... Приговоренные не двигаются с места. Тогда Николай Новиков ре?ается идти. Все равно смерть, так луч?е пусть убьют скорее... Он идет вслед за своим палачом за угол тюрьмы. Слы?ит команду:

- Ну, нагинай голову...

Новиков покорно наклоняет голову, инстинктивно втягивая ?ею в плечи. Палач размахнулся. Раз! Два! Шею обожгла тупая боль. Еще и еще... Новиков падает на колени. Удар за ударом. Уже нет боли, в ду?е живет сознание, что сейчас наступит смерть. Новиков чувствует, как другой палач бьет его два раза ?тыком в бок. Слы?ит разговор убийц:

- Эх, брюки хоро?ие! Не пропадать же им. Да и сапоги хоро?и. Его берут за ноги, стаскивают сапоги и брюки. В этот момент Новиков теряет сознание.

Когда он очнулся от стра?ной боли в ?ее, то увидел справа от себя труп гимназиста Руднева с зияющим перепиленным ?а?кой горлом, а слева тело брата, Дмитрия Новикова. Тело ?евелится.

- Митя, ты жив?

- Жив, - раздается хрип, но сейчас же по телу проходит предсмертная дрожь. Брат умер.

Новиков опять теряет сознание.

Он очнулся вторично. Перед ним - группа рабочих, смотрят на него и совещаются, как быть.

- Живой еще! Добить или не добить?

Новиков просит их покончить скорей... Молчат. Переминаются с ноги на ногу.

- Фельд?ера бы, - нере?ительно говорит один из рабочих. Остальные согласны. По-видимому, сжалились. Бегут за тюремным, дают воды. Через час Новиков, уже перевязанный, лежит в больнице.

А в это время на тюремном дворе продолжается казнь. Слы?ны стра?ные ругательства и частые удары по чему-то мягкому. Потом во дворе беготня...

То Николай Шереметьев вырвался из рук палачей и пытался бежать. За ним гонялись со смехом, догнали и зарубили посреди двора на куче старого железа.

В больницу ломится палач Коваленко с окровавленной ?а?кой.

- Пустите, я кончу того, кто не сдох еще... По какому праву вы его спрятали?!

Палача успокаивают:

- Не беспокойся, товарищ, он и так на ладан ды?ит. Непременно умрет. Стоит ли вам возиться?

Опасность миновала. Коваленко у?ел.

Новиков несколько недель боролся со смертью. Ночью тайком перевезли его в частную лечебницу. Врачи думали, что не выживет. Но выдержал железный организм. Затянулись семь глубоких ран на ?ее, две ?тыковых в боку и рубленые раны на плече и предплечье. Новиков остался жить».28

Сегодня удалось установить имена зарубленных офицеров в тюремном дворе, это поручики и ?табс-капитаны: Новиков, Бибер, Поспелов, Ангаров, Шереметьев, Еремьев, Белоусов, Васильев, Богословский и гимназист Руднев.

В тот же день теми же палачами в юнкерском саду были зарублены офицеры Якубович, Зайдлер, Байгинский и Апостолов.

«...В городе между тем, - продолжал свое повествование Т. Ольбинет, - красноармейцы хватали всех, кого подозревали в участии в восстании. Зарублено было несколько подростков-гимназистов, много студентов и офицеров. Казни сопровождались стра?ными мучениями и надругательствами над полуживыми людьми.

Во многих местах города и за его чертой валялись трупы, еле присыпанные землей, распространяя смрад и зловоние.

Кровавый разгул длился до тех пор, пока весть о приближении к Ставрополю Добровольческой армии не заставила красноармейцев в панике бежать из города...»(29)

Так трагично закончилось выступление офицеров Русской армии чуть ли не в канун освобождения города от боль?евиков. ? все же рассказ о том событии будет неполным, если мы не вернемся к последним мгновениям жизни организаторов восстания - братьев Петра и Павла Ртищевых. Свидетель казни, журналист и историк Владимир Познанский вспоминал:

«...Организатором офицерского восстания в Ставрополе был полковник Павел Федорович Ртищев. Его млад?ий брат Петр, поручик, был первым членом этой организации. Офицерское восстание произо?ло 27 июня, а 28-го оба брата были расстреляны на Ярмарочной площади...

Братья Ртищевы были коренными ставропольцами. Стар?ему в тот день было 32 года. Окончил Ставропольское духовное училище и, не окончив духовной семинарии, вы?ел из нее и поступил в Тифлисское юнкерское училище. Блестяще окончил его и служил до Первой мировой войны в Симферополе. С начала военных действий был в самых опасных местах. Был ранен в обе ноги. Только встал на ноги - и вновь в бой. Еще раз был ранен, на этот раз в руку. Первым во?ел в город Почаев и получил за это заветный офицерский Георгий 4-й степени.

Его любили солдаты, ибо нельзя было не любить: всегда тонко остроумный, наблюдательный, владев?ий даром слова. Отзывчиво-сердечный, внимательный и глубоко честный до щепетильности, он был прекрасным товарищем...

Любили все и его млад?его брата. Это был живой фейерверк неожиданных ?уток и острот. ? он тоже три с половиной года был в первых рядах на позициях. А когда началась позорная страница развала Русской армии, братья в солдатских ?инелях приехали домой в Ставрополь.

... ? вот последние мгновения их жизни после неудачного мятежа. По дороге к месту казни на Ярмарочной площади Павел Ртищев говорит с конвойными и ?утит с братом.

Громадная толпа, жадная до зрелищ, уже заполонила всю площадь. Павел просит предсмертное слово. Ему дают, и он громко, убежденно говорит толпе и палачам. Он не просит пощады, он не умоляет о помиловании.

- Мы - солдаты, - говорит он, - мы сражались за Родину три года. Мы сражались за счастье народа. А теперь вам выкололи глаза, и вы не видите той пропасти, в которую упала Россия; у вас вырвали сердце, и вы перестали чувствовать весь ужас совер?ающегося в России...

- Довольно, - раздается резкий окрик начальника палачей. Стар?ий брат благословляет млад?его, как отец, обнимает в последний раз, целует его.

Начальник отряда нервничает, торопит.

- Мы готовы, - говорит Павел.

- Цельтесь верней! Раздался залп. Свинец сносит верхнюю часть черепа стар?его, и он падает.

Еще выстрелы, которые ли?ь ранят млад?его.

- Добивай скорей! - кричит он.

? неумелыми торопливыми ударами его бьют саблей. Он все еще жив.

- Добивай, я жив!

? озлобленные, возбужденные кровью солдаты бьют его по лицу, по голове. Потом бросают всех на повозку и везут за город...

17 августа, уже после изгнания боль?евиков из города, их торжественно перезахоронили. Громадная толпа народа провожала их до могилы. Похоронены они были в ограде Варваринской церкви, в той самой ограде, откуда они вы?ли на смерть... Кончилась земная короткая жизнь, началось долгое бессмертие».(30)

На прилюдной казни братьев Ртищевых, их боевых товарищей присутствовали родные и близкие Петра и Павла Ртищевых, а в их числе и будущий писатель Борис Филиппов, оставив?ий свидетельства о произо?ед?ем в книге «Всплыв?ее в памяти»:

«На следующее утро, как раз в день Петра и Павла, офицеров, выданных мельником, а заодно и еще многих офицеров, никакого участия в восстании не принимав?их, захваченных просто так, как потенциальных классовых врагов, повели на расстрел.

Казнь была - для острастки - публичная, на Ярмарочной пло¬щади у Успенского собора. Офицеров вели босыми, в одном белье. Мать Ртищевых, Федосья ?льинична, почти без слез, в каком-то окаменении, бросилась к месту казни. Напрасно дочери, жены ее сыновей, мы с мамой, ее сестра - моя бабу?ка удерживали ее. Все было бесполезно. Она только твердила каким-то неестественным, глухим, деревянным голосом: «Я пойду... Я не могу не идти... Я последний раз хотя бы погляжу на Петю и Павлу?у». Отпустить ее одну было нельзя. Я и мой двоюродный брат по?ли за нею, едва поспевая. Весь городской плебс, все хулиганы, все окраинные мальчи?ки сбежались на площадь. В стороне жались матери и жены расстреливаемых. Площадь гудела, слы?ались злобные выкрики озверелого хамья, задирали родных и близких расстреливаемых: и до вас, мол, очередь дойдет. Мальчи?ки, забрав?иеся на кры?и и верху?ки деревьев, чтобы получ?е видеть, восторженно орали, свистели, матерились. Пьяные солдаты ЧК стреляли плохо. Павел был убит сразу, Петр Ртищев и еще несколько офицеров только ранены. Окровавленный, стра?ный, Петр крикнул расстрельщикам:

- Мерзавцы, даже стрелять не умеете! Говно вы, а не солдаты!

Петра Ртищева и других подстреленных, но не убитых офицеров добивали ?тыками. Трупы увезли за город, на Холодный родник. Босячье, не разо?ед?ееся сразу после расстрела офицеров, стало угрожающе надвигаться на близких и родных расстрелянных. Слы?алось: «Вон энтих буржуев еще не добили». Мы тщетно пытались увести Федосью ?льиничну. Она села на землю на том месте, где стояли ее сыновья, сгребала руками пропитанную кровью землю и песок, бережно складывала в два носовых платка: «Вот Петина крову?ка... Вот Павлу?и». ? только когда смерклось, дала увести себя домой...»(31)

«...Кончилась земная короткая жизнь, началось долгое бессмертие», - повторяем мы слова современника о гибели братьев Ртищевых. Но вместо бессмертия на протяжении всех последующих десятилетий имена восстав?их или замалчивались, или обливались грязью.

Между тем с освобождением Ставрополя от красных, белой контрразведкой были схвачены расстрельщики братьев Ртищевых и их боевых товарищей. ?ми оказались Д.С. Никольско-Орлянский, С.У. Мычко, А.М. Власов, Н.Я. Бондаренко, П.С. Тимофеев, В.А. Анохин и др. Ре?ением военно-полевого суда белых палачи были расстреляны. (См. ГАСК. ФР. 870. Оп. 1. Д. 9).

Но вернемся в кровавый июнь 1918 года. После разгрома офицерского восстания убийства в городе и погромы не прекратились, а разгорелись с еще боль?им остервенением. Вот что об этом писали боль?евистские издания. Так, чекист Блинков в № 8 журнала «Ставрополье» за 1924 год сообщал:

«В течение четырех дней была устроена по городу варфоломеевская ночь. Во главе был экспедиционный отряд тов. Як?ина. Рабочие требовали этой ночи для того, чтобы отплатить офицерам и купцам за ту рабочую кровь, которая была пролита в 1905 году на площади у Лавочной церкви (в тот день диспут между православными горожанами и старообрядцами, проходив?ий у храма Спаса Нерукотворного Образа, у южного склона Соборной горы, перерос в драку. Прибыв?ие на место солдаты, в которых из толпы полетели камни, открыли стрельбу по нападав?им, в результате чего не обо?лось без жертв - Г.Б.). ? вот начались аресты, расстрелы. Арестованных свозили в тюрьму, там они расстреливались, рубились ?а?ками, а на рассвете вывозились в Полковничий яр, где сваливались в нечистоты. По подсчетам, было убито около 6 тысяч человек. Так рабочие мстили за кровь, пролитую в 1905 году».

В следующем году в № 1 журнала «Ставрополье» выступил племянник Германа Лопатина - Павел Лопатин, который, правда, скрылся за псевдонимом «Лесник» (Павел Лопатин был главным лесничим в губернии, в начале 30-х годов замучен боль?евиками - Г. Б.).

«Я как участник событий не могу допустить тех неточностей, которыми насквозь пропитан рассказ Блинкова, помещенный в журнале № 8 за октябрь 1924 года, - писал он. - Дело в том, что не только одни цифры убитых офицеров фантастичны, но и весь ход событий описан неверно. К середине июня месяца, после ряда неудач на Деникинском фронте, у красноармейцев зародилось небезосновательное подозрение измены со стороны своего командного состава... Кроме этого, близость отряда Шкуро к городу окрыляла всю контрреволюционную сволочь, и она начала поднимать голову, и в Ставрополе наступил очень напряженный момент, который внезапно вылился в стихийную резню и расстрелы офицеров и интеллигенции...

К счастью, пострадал от террора исключительно цензовый элемент. Террор продолжался 23 дня и не без труда был прекращен усилиями губисполкома и прибыв?им тов. Шпаком (террор никто не приостанавливал, а закончился он с бегством боль?евиков из города - Г.Б.).

Деятельное участие в про?ед?их событиях принял сомнительный революционер (и, кажется, с уголовным про?лым) г-н Промовендов, быв?ий в то время комендантом города. Коппе и А?ихин тоже причастны к этому делу.

По словам Промовендова, за два дня было убито 96 человек, но офицерское восстание в ночь под 27 июня 1918 года и последующая резня и террор, вплоть до оставления Ставрополя Красной армией, увеличили цифру убитых до 200 человек (со слов Шпака, Коппе и Морозова).. .»(32)

Так сколько было умерщвлено людей в ту варфоломеевскую ночь, в дни офицерского восстания и последующее время? Об этом уже точно никто не скажет. ?звестно ли?ь, что с того времени безымянный яр за железнодорожным вокзалом, куда отвозились и сбрасывались в нечистоты многие из жертв красного террора, в том числе полковники Русской армии, в народе стал именоваться Полковничьим.

Красный террор вынудил многих представителей интеллигенции, купечества, офицерства и дворянства искать спасения на ближних и дальних хуторах вокруг Ставрополя. Одним из них стал и прокурор Василий Михайлович Краснов, писав?ий: «...Последним впечатлением, сохранив?имся в моей зрительной памяти перед отъездом из Ставрополя, было зрелище похорон матроса Як-?ина, убитого на Медвеженском фронте в бою с добровольцами. Боль?евики превратили эти похороны во вну?ительную манифестацию, открывав?уюся матросским батальоном, с ?гнатьевым во главе. Даль?е громыхали грузовики с установленными на них пулеметами, ?ло несколько орудий артиллерии, интернациональный батальон, кавалерийский эскадрон красноармейцев, рабочие дружины. Шествие это, изобилующее красными и черными флага¬ми с изображенными на них эмблемами смерти, замыкалось лафетом с гробом убитого, за которым, точно прикованные к колеснице повелителя древние рабы, ?ли представители различных учреждений и ведомств, обязанные особым распоряжением принимать участие в похоронах...»(33)

«27 июня в Ставрополе, - писал ?.Д. Сургучев, - вспыхнуло офицерское восстание, но окончилось неудачей, и кровавые вакханалии начали производиться не только зверскою, но и торжествующей рукой. Но... были уже и тихонько в народе ползали осторожные, ?епотливые слухи о каком-то сказочном, таинственном атамане по прозвищу Шкура, усмирителе собачьих депутатов.

Эта фамилия напоминала простое и такое обычное слово «?кура», которое почему-то магически-устра?ающе действовало на советские власти всех рангов. Что-то зловещее слы?алось в этом слове и не давало им покоя.

Они, видимо, все время думали о нем, но боялись говорить даже между собой, даже ?епотом. Разве кто не выдержит, вздохнет и выпустит изо рта вместе с нервным звуком такую мысль:

- Ох, придет Шкура, спустит ?куру, чует ду?а моя! Говорили, что этот Шкура где-то здесь, поблизости, в губернии,

и описывали его так:

- Белый, как лунь, старик. С длинною по пояс бородою. Орел. Налетом действует. В Персии работал.

Многие вдохновенно, с загорев?ейся надеждой на скорое счастье, скорое освобождение, клялись, что они в Персии служили под командою этого старика, видели его много-много раз и вообще знают прекрасно.

? сами боль?евики уже потеряли прежнюю резвость, прежнюю веселость. Стали объявлять всякие военные и осадные положения и загонять граждан домой в девять часов вечера, когда на дворе по-летнему было еще совсем светло.

? вот, рассказывали, в одно прекрасное летнее утро к ?табу Красной армии подъехала одноло?адная крестьянская подвода. На телеге лежало что-то весьма тщательно покрытое. Мужичок слез с телеги, расспросил, где сидит главный начальник, и, когда ему указали, по длинным и далеким коридорам пробрался к самому Александру Федоровичу Коппе.

- Ну? Ты что, товарищ? - спросил его Коппе. Мужичок достал из-за пазухи записку.

- А вот, - сказал он, доставая из-за пазухи конвертик. - Вам записка.

- От кого?

- А не знаю. Велели передать.

- Да ты откуда?

- ?з Кугульков.

Коппе вскрыл помятый конвертик и прочитал всего только несколько слов: «Посылаю вам ва? багаж. Скоро вам всем то же самое будет. Полковник Шкуро».

«Главковерх» побледнел, почуяв нечто неладное. Багаж в самом деле оказался непростой. Прохожие думали, что на возу у мужика лежит ме?ок с картофелем, а оказалось, что там лежит ме?ок с комиссаром. В ме?ке оказался комиссар Петров, пове?енный полковником Шкуро в селении Кугульта.

Комиссары усыпали покойника красными гвоздиками, положили его в красный гроб и на рыжих ло?адях торжественно свезли на кладбище».(34)

Между тем дни господства боль?евиков приближались к закономерному финалу.

«...Город замер, - писал главком Добровольческой армии Антон ?ванович Деникин, - и в мертвой тревоге ждал просвета. Вырвав?иеся из Ставрополя обреченные, в том числе из социалистических земств и дум, обращались ко мне с мольбой о помощи...»(35)

После изгнания боль?евиков из Ставрополя вновь возрожденная газета «Ставропольские ведомости» № 2 от 24 июля 1918 года подробно писала о ставропольской голгофе:

«...Для каждого стало ясно, что жизнь и имущество граждан ни на минуту не было гарантировано от посягательств. Но только ко?мар зверских убийств пробудил в обывательской массе населения вопрос: как мы до?ли до этого?!»

Быв?ий приват-доцент Петербургского университета Питирим Сорокин по этому поводу писал: «Мирная жизнь тормозит акты насилия, убийства, зверства, лжи, грабежа, обмана, подкупа и разру?ения. Война и революция, напротив, требуют их, прививают эти рефлексы, благоприятствуют им всячески. Убийство, разру?ение, насилие, уничтожение врага они возводят в доблесть и заслугу; выполнителей их квалифицируют как великих воинов и бесстра?ных революционеров, вместо наказания одаряют наградой, вместо порицания - славою... Жизнь человека потеряла ценность. Моральное сознание отупело. Ничто не удерживало от преступлений. Преступления стали «предрассудками». Нормы права и нравственности - «идеологией буржуазии».(36)

*****

ССЫЛК? НА ДОКУМЕНТЫ

1. Архив русской революции. Т. 4. С. 150-151.

2. Деникин А.?. Белое дело. М., «Голос», 1992. С. 353-354.

3. Ж. «Донская волна». Ростов, 1919, № 3. С. 3-6.

4. Архив русской революции. Т. 4. С. 107.

5. Ставропольский краеведческий музей-заповедник им Г. Прозрителева и Г. Праве. Фонд Гражданской войны.

6. Сургучев ?. Д. «Бежин луг». С. 99-100.

7. Газета «Власть труда». 25 мая 1918, № 37.

8. Архив русской революции. Т. 4. С. 151-152.

9. Ж. «Донская волна». № 3. С. 7-10.

10. Архив русской революции. Т. 4. С. 155-156.

11. Сургучев ?. Д. «Бежин луг». С. 105.

12. Архив автора.

13. Архив автора.

14. Сургучев ?. Д. «Бежин луг». С. 104.

15. Архив автора.

16. Сургучев ?.Д. «Бежин луг». С. 107.

17. Ж. «Донская волна». С. 5.

18. Архив русской революции. Т. 4. С. 162-164.

19. ГАСК. ФР. 870. Оп. 1. Д. 9. С. 214.

20. Белое дело. С. 303.

21. Там же. С. 303.

22. Архив русской революции. Т. 4. С. 165.

23. Ж. «Бежин луг». С. 103.

24. Ж. «Донская волна». С. 13-14.

25. Очерки истории Ставропольской организации КПСС. Ст., 1970. С. 103.

26. Архив русской революции. Т. 4. С. 160.

27. Филиппов Б. Всплыв?ее в памяти. Лондон, 1990. С. 124.

28. Ж. «Донская волна». С. 1-10. 29.Там же. С. 7-8.

30.Там же. С. 8-9.

31. Филиппов Б. Всплыв?ее в памяти, 1990. С. 12.

32. Ж. «Ставрополь», 1925, № 1. С. 84-85.

33. Архив русской революции. Т. 4. С. 156.

34. Ж. «Бежин луг». С. 108-19.

35. Белое дело. С. 253.

36. Кругов ?. Бесы русской революции. Ст., 1991. ?з заключительной статьи.