МЫ РОДИЛИСЬ,
ЧТОБЫ БЫТЬ СВОБОДНЫМИ

Глава IV. «Кто был никем, тот станет всем...»

← к списку статей

... Занесло тебя снегом, Россия, Занесло сумас?ед?ей пургой, ? печальные вихри земные Панихиду поют над тобой... (?з гимна белоэмигрантов) Для советского уже Ставрополя между тем начиналась своя страница жизни, затянув?аяся на долгие десятилетия боль?евистского «рая» с лозунгом: «Кто был никем, тот станет всем» Прологом к этому лозунгу могут быть слова известного историка и писателя Бориса Васильева, опубликованные в журнале «Родина» за 1990 год № 10, с. 8-11. «В Гражданскую войну не задумывались, куда будут в дни скорби и горя идти вдовы, матери, внуки и правнуки погиб?их. А по окончании той войны все следы как белых, так и красных, погиб?их от голода, умер?их от тифа, расстрелянных, зарубленных, пове?енных, утопленных, были суетливо уничтожены. Какая печаль, какая память, какая боль, когда требовалось торжествовать, а торжествовать не хотелось! Не с чего было бы торжествовать, потому что в гражданской войне нет и не может быть победителя: народ чувствовал это, и руководящие всех степеней торопились убрать с окровавленной земли невеселые следы вчера?него. ? отовсюду гремело оркестрами, демонстрациями и парадами, когда следовало бы - если по совести - хоть на полминуты склонить головы пред памятью погиб?их братьев и сестер... ... Всякая война разру?ает традиционную нравственность, так как она санкционирует убийства людей без суда и следствия, ликвидирует демократические свободы, санкционирует безвозмездное присвоение чужой собственности, вводит культ силы и жестокости. Так, после убийства Урицкого в Петрограде было расстреляно 1400 заложников, то есть людей, заведомо не причастных к теракту; в ответ на убийство Розы Люксембург и Клары Цеткин в Германии Царицынский совет распорядился расстрелять всех заложников; после подавления Крон?тадтского восстания были выстроены все сдав?иеся матросы, и каждый второй застрелен на месте. ? все же дело не только в терроре - красном, белом или в разноцветном бандитском. ?стинная катастрофа России заключалась не в этапе пройденном, а в этапе последующем, когда Гражданская война формально была объявлена законченной. Смолк гром орудий, топот кавалерийских атак и рев победных кличей, но винтовочная и пистолетная трескотня не оставляла на?у истерзанную Родину вплоть до середины столетия. Если белый террор и впрямь прекратился вместе с окончанием братоубийственной вакханалии, то красный террор не знал ни конца, ни даже перерыва... Русской православной церкви война была объявлена в августе 1925 года святотатственным циркуляром Наркомюста о ликвидации святых мощей. Таким образом, к жесточай?ей политической борьбе прибавилась не менее жестокая борьба религиозная, что для России с ее тысячелетней христианской культурой имело катастрофические последствия. Этот аморальный акт был вызван осознанием, что новое социальное учение, во имя которого приходилось не только умирать, но и убивать собственных братьев и отцов, подавляющим боль?инством населения Советской России было воспринято в качестве новой религии: с адом в виде капитализма, раем в грядущем царстве социализма, мессианской ролью пролетариата и харизматическим вождем и пророком Лениным... В результате Гражданской войны было разгромлено, поругано и оплевано на?е Отечество, земля оттич и детич. Мы ликвидировали не только «классовых врагов», но заодно уничтожению подверглись и целые субэтнические группы России, (например, казачество), население было сорвано с давно обжитых мест, оголен исторический центр Великоруссии, оскорбительно наименованный Нечерноземьем, чтобы и сама память на?а о месте рождения на?ей нации была навеки позабыта. С этой же целью переименовывались города, улицы, площади, парки - сама ?стория стиралась с исторической карты на?ей Отчизны. Если бы я не знал, что это сделали мы сами, своими руками, я бы с полной убежденностью утверждал, что Россия подверглась завоеванию и семидесятилетнему игу незваных варягов, ибо то, что произо?ло с моей Родиной, абсолютно необъяснимо никакими логическими ухищрениями для нормального современного человека. Все поколения советских людей рождались, жили и воспитывались в ходе непрекращающейся гражданской войны. ?х нравственность, мировоззрение, представления о нравах и правопорядке, их философия и их психология сложились в процессе нескончаемых боевых условий существования... Война предполагала наличие врага, и его постоянно находили, меняя ли?ь наименования: сначала это были белые, потом - «кулачество как класс», затем - троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы, немцы Поволжья и крымские татары, чеченцы и ингу?и, калмыки и балкары, безродные космополиты и убийцы в белых халатах и т. д. Сформировав?иеся стереотипы гражданской войны прочно поселились в на?их ду?ах, сегодня проявляясь не только в боязни кардинальных перемен, не только в мечтах о «сильной руке», но и в общей нетерпимости, в упорном поиске врага, в ненависти ко всем, кто живет луч?е, счастливее, плодотворнее... » В силу революционной необходимости 4 мая 1921 года все воинские части и соединения боль?евистского Кавказского фронта стали подчиняться созданному Северо¬Кавказскому военному округу. Тогда же возникла единая Отдельная Кавказская армия. Северо-Кавказский военный округ (СКВО) стал стержнем про¬водимой партией боль?евиков политики на Северном Кавказе. Ставрополь, где еще вчера помимо губернского правления с губернатором, городской думой и управой с городским головой и полицмейстером да присутственными местами, где трудилось до полутора сотен чиновников, с приходом боль?евиков стал стремительно превращаться в мощный военно-репрессивный и партийно-советский бюрократический центр. Если рань?е в губернии на одного с со?кой приходилось семеро с ложкой, то теперь их число десятикратно увеличивалось, да и сами ложки уже боль?е походили на бездонные ков?и. Первыми, кто заявил свои права на недвижимость города со всеми еще сохранив?имися «потрохами», стали военные многочисленных контор. Это губвоенком с огромным ?татом, губполитотдел, губревком, губмилиция, губчека, губревтрибунал, губуголоврозыск, а также ?табы кавдивизий со своей контрразведкой и пр. Здесь же располагались и ?татские в полувоенной форме из губкома РКП(б), губисполкома, губсовнархоза, губгосконтроля и пр. Наконец это городские службы, начиная с коменданта города, милиции, уголовного розыска и прочие, заканчивая горкомом ВКП(б) и совпарт?колой. Всем им нужна была кры?а над головой, служебная обстановка, нужны были квартиры и транспорт, а также многое другое. Но так как вся эта прорва не могла разместиться в старых административных зданиях, а гостиниц для постоя не хватало, то начался повальный захват купеческих особняков, зданий духовного ведомства, гимназий, училищ, клубов, собраний и прочих строений. Великий разбой как первый революционный ?аг победив?его «пролетариата» был «узаконен» так называемыми декретами по экспроприации и муниципализации. В переводе на тот же пролетарский язык, это когда в дом вваливались вооруженные товарищи и выбрасывали хозяев на улицу. ?ли, в луч?ем случае, забирали из дома все приглянув?ееся. В первом случае правомочность действий была узаконена декретом СНК от 20 августа 1918 года «Об отмене права собственности на строения». На основании этого декрета по ре?ению Ставропольского губернского исполнительного комитета за 1920 год в Ставрополе началась муниципализация недвижимого имущества буржуазии, то есть гостиниц, кинематографов, ресторанов, торговых центров, особняков... Позже некоторые вчера?ние домовладельцы, как правило, известные и некогда уважаемые граждане, пытались вернуть свою недвижимость. Так, основатель Ставропольского краеведческого музея Георгий Константинович Праве от 22 октября 1925 г. написал заявление с просьбой вернуть хоть часть его домовладения, что находилось рядом с быв?им Домом командующего на сегодня?ней ул. Дзержинского, в то время наименованной Первомайской. Ответ не заставил ждать: «Отказать в возвращении Праве дома по ул. Первомайской, где сегодня размещается торгово-складочная база».(1) Между тем в Ставрополе наряду с муниципализацией началось уплотнение жилплощади граждан. Так, в июне 1921 года по ре?ению того же губисполкома была создана «тройка» - «по уплотнению помещений, занимаемых жителями города». Что это такое, знало поколение не только 20-х, но и последующих советских десятилетий. Как тут не вспомнить экранизированную повесть Булгакова «Собачье сердце». Вслед за уплотнением губисполком создает реквизиционную комиссию при отделе управления губревкома. При этом ставилась цель в сотый раз «почистить» квартиры не только буржуазии, но и буквально всех жителей города. Для этого на каждой улице назначался «представитель» комиссии, который был обязан: «...Составить списки, где указать наличие всей имеющейся мебели, как-то: столы, стулья, кровати, часы, зеркала, умывальники, лампы, комоды, рояль, ковры, посуда и т.д., а также число ду?, проживающих в указанных квартирах».(2) После составления списков по всем без исключения улицам города Ставрополя были подготовлены и доведены для сведения граждан «нормы мебели», положенной исходя из количества членов семьи - столько-то стульев или табуреток, столов и кроватей. Все «ли?нее» отбиралось сразу. Но и вещи по «норме» также могли отбираться, исходя из «революционной необходимости». Люди прятали свой скарб на чердаках, в сараях. Милиция выискивала и все отбирала. Вот ли?ь некоторые сохранив?иеся документы того времени: «Начальнику милиции гор. Ставрополя от начальника ?таба 7-й кавдивизии от 2/10 1920 г. Ввиду крайней необходимости в пи?ущих ма?инках в ?табе дивизии про?у немедленно представить в ?таб дивизии две ма?инки из числа оставленных бежав?ей буржуазией, а если таковых нет, то реквизировать у кого угодно».(3) «В ревком от отдела снабжения, 1 марта 1920 года. Препровождая при сем агента тов. Самоварова, про?у распоряжения о выдаче ему ордера для изъятия разного товара, спрятанного в доме Третьякова Григория Осиповича, для передачи такового в отдел снабжения».(4) Подобных «заявок», «ордеров» и «мандатов» на изъятие имущества жителей Ставрополя, сегодня хранящихся в Госархиве, множество. Сохранились и не менее многочисленные жалобы пострадав?их. Так, некто Кудрявцева писала в адрес реквизиционного комитета: «...31 декабря 1920 года ко мне при?ли с ордером и хотели забрать мою кровать. Я и мой муж - люди служащие и скопили деньги на некоторую обстановку дома путем трудовой жизни. В настоящее время муж мой лежит на той кровати тяжело больной, я также имею свидетельство о болезни. Про?у не забирать у нас кровати. Пожалуйста...».(5) Неизвестно, забрали товарищи ту кровать, сбросив больного на пол, или смилостивились. ?звестно ли?ь, что награбленного было так много, что самое ценное через Вне?торг сбывалось за границу. Особенно ходовым товаром стали ковры, изделия из серебра, хрусталя, фаянса. В боль?ой цене был антиквариат, в том числе картины известных российских и западных художников. Почти в каждой купеческой или дворянской семье имелись такие работы. Так, в доме по ул. Александровской, 26, у купцов Алафузовых согласно документам были изъяты картины всемирно известных художников («Горный ручей. Полдень», Лагорио, 1876 г.; «Дама в красном», Леман, Франция; «Судакский берег», Айвазовский, 1879 г.; «Отблеск заката на верху?ках деревьев и замке», Ю. Клевер, 1834 г.; «Осенний серый день», А. Шильдер, 1915 г. и др., всего 12 картин).(6) В Госархиве сохранилось заявление дочери известного «мукомола» Баранова - Евгении ?вановны, проживающей на той же Александровской улице: «16 января 1921 года согласно ордеру № 98 от 13/01-21 г., выданной Особой Губернской Комиссией по реквизированию заведующему секцией по охране памятников старины и искусства тов. Ран?евскому, у нас, по ул. Александровской, 30, было реквизировано 6 картин, резной стул, а также предположено реквизировать дамский столик для передачи его в музей им. Праве. Но столик этот не представляет художественной ценности и не является памятником старины - он из лакированного дерева с медными укра?ениями и фабричного производства фабрики «Тюннер и Дубрицкий». Про?у аннулировать ордер на реквизирование этого столика...».(7) Далее в деле по изъятию вещей у студентки Барановой сообщалось, что из картин реквизированы: «Отблеск заката на опу?ке леса», Клевера; «Мадонна с младенцем» (автор неизвестен); «Диана на мостике», Гофман; «Непорочное зачатие девы Марии», Мурильо; «Мадонна с младенцем» (еще одна, автор неизвестен); «Буря в море», Ровелли.(8) Это были картины только двух некогда уважаемых сограждан, а сколько еще было ограблено домовладений, где забирали не толь¬ко картины художников с мировыми именами, но и прочие приглянув?иеся вещи, в том числе «столики, не представляющие художественной ценности», как писала Евгения Баранова. Однако боль?инство экспроприированного имело художественную и материальную ценность. Как французские и венецианские ?палеры, указанные в актах изъятия. Как и античные скульптуры, уникальная мебель с инкрустацией, серебряные вызолоченные бокалы и ков?и с дарственными подписями, в том числе от царственного дома, старинные флаконы для нюхательной соли, коллекции золотых и серебряных монет стран мира, ордена в золоте, веера из слоновой кости, коралловые бро?и и браслеты, венецианские ожерелья, текинское оружие, отделанное драгоценными камнями, ?катулки с инкрустацией, изделия из саксонского и севрского фарфора, настольные и настенные часы. А также подлинные письма Пу?кина, Жуковского, Лермонтова, князя Вяземского, известных декабристов и политических деятелей, разными судьбами оказав?ихся в Ставрополе. Ничтожная часть из художественных ценностей, забранных у людей, все же попала в музей Праве. Но то, если образно говорить, были осколки некогда великолепного драгоценного сервиза, изготовленного луч?ими мастерами России и мира, теперь разбитого вдрызг. Когда политика «военного коммунизма» с началом нэпа начала ослабевать, некоторые граждане начали требовать возвращения хотя бы части награбленного. На это последовало категоричное ре?ение Ставропольского губкома от 15 января 1923 года: «На основании статьи 59-й Гражданского кодекса - прекратить возврат всякого имущества быв?им владельцам, взятым на основании революционного права. Обязать Нарсуд прекратить производство имеющихся и не принимать поступающие дела о возврате быв?им владельцам их имущества, взятого на основании революционного права».(9) Особо алчные взоры «народной власти» были обращены на изделия из драгметалла, будь то обручальные кольца, женские укра?ения, серебряные столовые приборы или золотая валюта. Все это необходимо было сдать согласно еще одному декрету губкома. За невыполнение грозил ревтрибунал. Но, несмотря на это, люди прятали последние ценности, гарантирующие в будущем хоть какую-то возможность прожить. Чекисты начали планомерный обыск жилищ еще остав?ихся в живых «буржуев». Об одних из них рассказал в своем дневнике Леонид ?осифович Годзевич: «...На?и хозяйки, на квартире у которых мы стояли, вели замкнутый образ жизни. В один из осенних поздних вечеров, когда мы уже ложились спать, нас встревожил стук в дверь. Я вы?ел в коридор и спросил: «Кто?». Мне ответили: «ГПУ». Меня пронзило молнией: «Зачем?» ? встал в памяти 1921 год. ЧК. Отец, мама... Я открыл дверь. Передо мной стоял солидный мужчина. «?звините, что потревожили. Вы нам нужны как понятой. Мы производим обыск у ва?их соседей. Будьте добры выйти и помочь нам». Мама слы?ала на? разговор и дрожала как лист. Одев?ись, с еще одним понятым и группой из ГПУ мы двинулись к отдельному домику хозяев усадьбы. Стук в дверь. Открыли две сестры-стару?ки. Стар?ий предъявил хозяйкам ордер на обыск. Задал вопрос, есть ли у них драгоценности, и, получив отрицательный ответ, бригада приступила к обыску. Хозяйки поспе?но оделись и стояли перепуганные и бледные. У меня сжалось сердце при виде этих беспомощных старух... Сотрудники ГПУ начали тщательно проверять содержимое буфета, ?кафа, ящичков. Заглядывали во все дырки, в печь, между окон. Простукивали стены, пытаясь обнаружить тайник. Рылись в постели. Проверив комнаты и кладовки, полезли на чердак. Ничего не обнаружив, стар?ий потребовал провести их в сарай. Уже наступила ночь, но у них были сильные электрические фонарики. Все дрова в сарае перекладывались и проверялись стены. ? тут один из сотрудников обнаружил в стене сарая тщательно замаскированную ни?у, которая скрывалась хоро?о подогнанным камнем. Этот камень без труда был вынут с помощью финского ножа. В ни?е оказались две неболь?ие старинные ?катулки. Вернув?ись в дом и поставив ?катулки на стол, стар?ий спросил у сестер: «Это ?катулки ва?и?» Одна из сестер тут же подо?ла к ?кафу, вынула оттуда маленькие ключики и подала их безмолвно стар?ему. Было видно, что ?катулки тяжелые. Открыв их, мы увидели, что в первой находились серебряные рубли и полтинники царской чеканки, серебряные чайные и столовые ложки, бокалы и стопки. Вторая ?катулка была наполнена золотыми вещами. Я никогда не видел такого количества драгоценностей. В ?катулке было много браслетов, колец, бро?ей, нательных крестиков, золотых часов, всяких кулончиков на золотых цепочках, портсигар и боль?ое количество золотых монет тоже царской чеканки и несколько ожерелий из жемчуга... Сестры безмолвно, ни живые ни мертвые, стояли у стены, не сводя своих испуганных глаз с сидящих и пи?ущих протокол. В него вносилась полная опись изъятых при обыске ценностей, на что у?ло довольно много времени. Затем уже сестрам предложили никуда не выезжать из города. Однако скоро они исчезли. Дом их был передан в коммунхоз...». В дальней?ем подобные обыски с понятыми как отрыжка буржуазного судопроизводства были в корне изменены. Подозреваемых в укрытии ценностей забирали в подвалы ГПУ-НКВД, где несчастные очень скоро выкладывали все, что хранилось еще в тайниках их домов. Как пи?ет ?горь Бунич в книге «Полигон Сатаны» - так создавалось «золото партии». Кстати, забирали не только особо ценное, но зачастую все, что попадалось под руку. Некая 17-летняя Афросиния писала Особой реквизиционной комиссии: «...У моего отца Переверзева было конфисковано имущество. Конфисковали и мои вещи, приготовленные в приданое как девице. Взято было 20 холстов, 13 ру?ников, 5 скатертей, 6 наволочек, 2 простыни, 10 платьев. Про?у вас вернуть мои вещи. Афросиния, 17 лет».(10) Бедная Афросиния, кому она была нужна без приданого - голь перекатная, да и все. А между тем из Москвы в Ставрополь прибывали все новые судинспектора и агенты «для борьбы с преступностью», в том числе для более профессионального грабежа: «Московский Центророзыск для борьбы с преступностью направил в Ставрополь судинспектора Сигизмунда Викторовича Войцехова, агента 2-го разряда Дмитрия Васильевича ?ванова, агента 1-го разряда Митрофана ?вановича Уткина и др. Всего восемь человек...».(11) То, что Ставрополь был наводнен преступным уголовным элементом, прежде всего говорило о слабости власти. Но какая была разница для горожан между тем же вором-рецидивистом и представителями власти, врывав?имися в квартиры обывателей в сопровождении милицейских или чекистских чинов и грабив?ими их, как правило, в ночные часы. Война с рецидивистами-ворами из Ставрополя перекинулась в уезды Ставропольской губернии, о чем сообщает еще один архивный документ: «Согласно предписания Центророзыска за № 1736 об очистке Советской республики от воров-рецидивистов и привлечении их к принудительному труду мною (начальником Ставропольского губрозыска - Г. Б.) с 22 августа 1920 г. была устроена по губернии «Неделя ловли воров-рецидивистов».(12) В Ставрополе проживала Нина Михайловна Корецкая, внучка некогда известного генерала Стефановича, кавалера ордена Георгия 4-й ст., командовав?его знаменитым Самурским полком в годы Первой мировой войны и геройски погиб?его на поле сражения. Жили они на быв?ей Властовской улице (сегодня мар?ала Жукова - Г. Б.) в собственном доме. ? вот именно в августе 1920 года, в ту самую «Неделю...», к ним ворвались люди в кожанках, которые в поисках богатств семьи генерала переворо?или весь дом. Забрали все ценное, в том числе личную печатку деду?ки Нины Михайловны, Казимира Стефановича, выполненную из золота с бриллиантами. «Моей любимой игру?кой, - вспоминала Нина Михайловна, - был плю?евый ми?ка, с которым я не расставалась. Когда в доме начался обыск, я испугалась и разрыдалась. Мама выпроводила меня из дома в сад, и, ли?ь когда люди в кожаных куртках у?ли, я вернулась в дом. Но ли?ь много позже узнала, что мама моя спрятала деду?кины документы и свои укра?ения в том самом плю?евом ми?ке. Спрятанные ценности помогли на?ей семье выехать из Ставрополя в Ревель (Таллин). Там мы получили визу в Поль?у, а оттуда перебрались в Югославию. В Югославии, вернее, в Македонии, в городе Скопе, мы надолго обосновались. Там я училась в русском девичьем институте, где было много деву?ек из Смольного института благородных девиц. Там я повстречала и ставропольчанку Нину Меснянкину. В расположенном недалеко городке Белая Церковь находился русский кадетский корпус им. Константина Константиновича Романова. Там учился сын генерала Кутепова, хоро?о известный на?ей семье по Гражданской войне... Так спасенные в плю?евом ми?ке мамины укра?ения помогли нам вырваться из Советской России, куда мы вернулись уже после окончания Великой Отечественной войны... ». К этому надо добавить, что грабили не только живых людей, но и у?ед?их в мир иной. По воспоминаниям старожилов, боль?инство склепов на Варваринском, Успенском, Даниловском, Софиевском и других православных кладбищах, а также на армянском, польском, еврейском, магометанском, лютеранском с останками старых генералов, губернаторов, промы?ленников, купцов ночами вскрывались с целью изъятия ценных вещей. В крайархиве чудом сохранился один из актов вскрытия могил на кладбище при храме св. Андрея Первозванного, где покоились останки полковника Петрова Дмитрия Семеновича, купца 1-й гильдии Меснянкина Петра ?вановича и генерал-губернатора Никифораки Николая Егоровича. «Улов» оказался более чем скромный - несколько золотых зубов, коронок, золотая цепочка с крестиком. Правда, в акте указывается и изъятый хоро?о сохранив?ийся цинковый гроб, из которого вытряхнули останки одного из «царских сатрапов» - генерала Никифораки.(13) Некогда на? знаменитый земляк писатель и драматург ?.Д. Сургучев написал повесть «Губернатор», прообразом которого и был Николай Егорович Никифораки, грек по национальности. Выпускник некогда знаменитой С.-Петербургской Михайловской артиллерийской академии, он в чине прапорщика принял участие в Кавказской войне, где за смелость и военный талант был отмечен выс?ими чинами Русской армии и многочисленными наградами. В начале 1904 года Николай Егорович скончался и был погребен при огромном стечении народа в ограде храма св. Андрея Первозванного. Сегодня на предполагаемом месте захоронения на?его выдающегося соотечественника вновь установлен частично сохранив?ийся надмогильный памятник. Уже сегодня при реставрации Владимирской церкви Андреевского подворья был обнаружен склеп последнего дореволюционного ставропольского архиепископа Агафадора, известного всей России как автора учебника по Закону Божьему и пр. Склеп оказался разграбленным, бандиты унесли с собой даже череп Владыки, видимо, как сувенир. Сколько было ограблено тогда горожан, живых и мертвых, в силу «революционной необходимости? ? куда все это подевалось? Неизвестно. Но вот об одной акции боль?евиков - разграблении уникальных и бесценных экспонатов Тифлисского военно-исторического музея «Храм Славы», в 1914 г. доставленных в Ставрополь в связи с опасениями начала войны с Турцией, можно сказать более-менее конкретно. То были экспонаты, связанные с победами России над Персией и Турцией, покорением Северного Кавказа и присоединением к великой Российской империи земель Закавказья, Хивы, Бухары... Более двухсот огромных, тщательно упакованных ящиков, прибыв?их по железной дороге в Ставрополь, были размещены в здании аптеки Байгера на Николаевском проспекте. Это писанные маслом портреты, бюсты из мрамора, фаянса, бронзы и чугуна - Петра I, Екатерины II, всех российских императоров начиная с Александра I, Потемкина и Румянцева, Суворова и Ермолова... А также 113 портретов и бюстов кавказских военачальников, в том числе командующих Кавказской линией Горчакова, Емануеля, Вельяминова, Гурко, Граббе, Завадовского. В 50 ящиках находились огромные полотна, запечатлев?ие батальные сцены, в том числе «Взятие турецкой кочермы», «Прибытие императора Николая I в Геленджик» Айвазовского; «Взятие Гуниба и пленение Шамиля» Рубо; «Смерть барона Вревского» и «Сражение при Рюрик-Дара» Самоки?а. Здесь же находилась свернутая (в кусках) картина-панорама Франца Рубо «Штурм аула Ахульго 22 августа 1839 г.» длиной в окружности около 100 метров и высотой 16. Филигранностью исполнения отличались многочисленные модели судов российского флота, участвовав?их в сражениях с турецкими эскадрами, в том числе модели судов эскадры адмирала Г. А. Спиридова, разбив?его в Чесменской бухте весь турецкий флот. В 12 ящиках находились овеянные славой побед знамена кавказских полков - Нижегородского, Эриванского, Ап?еронского, Дагестанского, Самурского, Хоперского, Кабардинского и др. ? ключи от взятых этими полками городов и крепостей - Эривана, Ганжи, Нарын-Калы, Дербента, Хивы, Бухары... Особо ценная коллекция «Храма Славы» состояла из именных выс?их орденов России в золоте, серебре, алмазах - Андрея Первозванного, Александра Невского, Белого Орла, Георгия Победоносца, первых степеней Анны, Станислава и Владимира... Здесь же находились серебряные победные Георгиевские трубы и рожки, завоеванные кавказскими полками в сражениях, прочие знаки отличия и заслуг. А также полковые регалии - серебряные вызолоченные столовые приборы: братины, бокалы, кубки, ча?и... В этом же отделе хранились личные вещи главнокомандующих на Кавказе, в том числе генерала Ермолова. Были здесь и трофеи Русской армии, начиная со знамен и знаков отличия турецких и персидских войск Шамиля. Более чем в двух десятках ящиков находилось трофейное оружие: турецкие ятаганы и булавы с устра?ающими буйволиными металлическими головами, персидские ?лемы с металлическими рогами, булатное холодное оружие и огнестрельное кавказское и западных фирм... К началу революционных событий в городе все ящики с экспонатами музея «Храм Славы» благополучно перекочевали в подвалы местного краеведческого музея. С окончательным установлением Советской власти в Ставрополе экспонаты музея по-прежнему оставались никем не тронутыми. То ли местные власти не знали об их существовании, то ли не поднялась рука заняться грабежом. Однако в марте 1922 года из Москвы за подписью Троцкого при?ла телеграмма от Чрезвычайной тройки по изъятию ценностей: «...Какие имеются в местном музее ценности: золотые и серебряные изделия, монеты, слитки, драгоценные камни?» Работники краеведческого музея им. Г.К. Праве срочно подготовили три описи музейных экспонатов «Храма Славы». В первом перечислялись экспонаты из драгметаллов. Во второй - наиболее ценные музейные предметы. Третья опись содержала опись рядового материала как самого музея, так и «Храма Славы». В Ставрополь посыпались новые телеграммы, начали прибывать различные комиссары с мандатами для изъятия ценностей. ? по?ел новый боль?ой разбой достояния Отечества. Что-то и где-то осело и сохранилось, но в боль?инстве своем или по?ло за границу для поддержки режима, или было просто уничтожено. Так погибло не просто уникальное собрание, а память ратных подвигов на?их дедов и прадедов в некогда великой Кавказской войне. Может, поэтому она сегодня вновь вернулась к нам?! Да только ли в Ставрополе ?ел невиданный грабеж ценностей! Так было в любом городе России. Так было в Москве и Ленинграде. Вл. Солоухин по этому поводу писал: «Хаммер по договоренности с Лениным на поддержку режима вывозил русские ценности вагонами, пароходами. ?з Эрмитажа и других музеев у?ло за океан 5000 (пять тысяч!) бесценных картин. Рембранд, Тициан, Рафаэль, Веласкес, Дюрер, Джорджоне, Босх, Микеланжело... Под Ва?ингтоном существует музей, где специально выставлены русские дворцовые ценности. В семье Рузвельтов находится алтарь из храма Христа Спасителя, в Калифорнии в частном собрании хранятся Царские врата, которые Екатерина подарила Киевской Софии. Серебряные. Чеканные. Позолоченные. Полторы тонны весом. В кармане не про¬везе?ь. ?менно вскоре после первого приезда в Москву Хаммера была опусто?ена Патриар?ья Ризница, находив?аяся в Кремле. В газетах того времени промелькнуло сообщение, что все ценности из нее были украдены неизвестными, приехав?ими на грузовике. В Кремль! Охраняемый латы?скими стрелками! На грузовике!!! Тогда же были вскрыты все царские гробницы, как в Петрогра¬де, так и в Москве. Шарили мародеры, воро?а кости в поисках драгоценностей. Во время изъятия церковного имущества из Троице-Сергиевской лавры рубины и жемчуг выносили кадками».(15) Грабеж богатств России ?ел повсеместно, но затем оно бесследно исчезало. ?сторик и писатель ?горь Бунич в книге «Золото партии» (СПб., 1990, с. 16, 85) писал: «Если вдуматься, что оставил ему (Сталину - Г.Б.) Ленин, кро¬ме методики построения соцгосударства и туманных пророчеств о неизбежности войн - постоянного детонатора всемирной пролетарской?.. Пустую казну, дезорганизованную и совер?енно небоеспособную армию, расколотую, разложенную и на глазах деградирующую партию, разоренную, разграбленную и распятую страну с темным, забитым, неграмотным населением, у которого уже тогда слово «социализм» ассоциировалось с «пулей в затылок». Разру?енная промы?ленность, приведенная в хаос финансовая система, парализованный транспорт, почти полностью уничтоженная квалифицированная рабочая сила и частично уничтоженная, частично рассеянная по всему миру интеллигенция. Мертвые фабричные трубы, проржавев?ие, оледенев?ие паровозы, полузатонув?ие корабли, легионы бродяг в лохмотьх, уголовный террор в городах, спокойно существующий с террором государственным. Но возникает вопрос - почему у вождя боль?евистской России казна оказалась пустой? ? это после повального грабежа всех российских дореволюционных государственных и частных банков и контор, грабежа Эрмитажа, тысяч прочих музейных и архивных хранилищ, грабежа заводов, фабрик, торговых фирм. экспроприации несметных богатств накопленных за 300-летнюю историю православной церкви, поголовного ограбления всех россиян, начиная с банкира до последнего лавочника. А исчезли они в ?вейцарских и прочих банках на счетах самого ленинского окружения - Менжинского, Дзержинского, Свердлова, Троцкого, Бокия, Бухарина и прочих очень боль?их боль?евиков, включая самого товарища Ле¬нина.» Не хотелось грустью заканчивать это краткое повествование о первых грабительских ?агах советской власти в стране и том же Ставрополе. Были же те, кому «песня строить и жить помогала?» Конечно, были! Вот ре?ение президиума Ставропольского губернского исполнительного комитета за 1922 год: «§ 2. Разре?ить вы¬дачу золотых изделий (из экпроприированного золоти?ка - Г. Б.) на протезирование зубов работникам губисполкома, губчека и других служб советской власти по спецразре?ениям президиума».(16) ?ли вот циркуляр из ЦК РКП (б) в разгар голода 1921 года: «В целях улуч?ения продовольственного положения партийных работников, занимающих ответственные должности - Ставропольскому губпродкому снабжать означенных работников пайком по усиленной норме № 1».(17) Отсюда и начинались спецраспределители, спецмагазины, спецстоловые, спецполиклинники, спецдома отдыха и многое другое из «спецболь?евистского». Наряду с расхищением имущества граждан разру?алась недвижимость города. Будь то гражданские, военные или чекистско-милицейские организации, захватив?ие вчера?ние общественные и личные строения граждан, их содержанием и ремонтом они не занимались. Все жили одним днем, а там хоть трава не расти. Так, вчера еще прекрасные городские строения - купеческие особняки, гимназии, дворянские, коммерческие, мещанские и прочие собрания, гостиницы, магазины и пр., превращенные в казармы, общаги, ?табы, клубы, остроги, разру?ались. Выходили из строя службы электро- и водоснабжения, отопления и канализации. Новые «хозяева», разру?ив и изгадив одно здание, перебирались в другое. В бро?енных строениях обосновывались мародеры, выламывая на дрова полы и оконные рамы, двери, растаскивая уцелев?ую мебель, выламывая кирпич, камень и все, что можно было еще утащить. В скелетах зданий находили приют беспризорные, босяки, воры, проститутки. Здесь же устраивались отхожие места, свалки, отравляя смрадом все окрест. Рассказали обо всем этом буквально пестрели страницы единственной боль?евистской газеты с символическим названием «Власть Советов». В одном из номеров за 1922 год под заголовком «Пора остановить разру?ение» говорилось: «Посмотрите на здание б. Ольгинской гимназии. Во что превратилась она за несколько лет. Смотри?ь, смотри?ь, и не вери?ь своим глазам. Да неужели же это тот дом, в котором еще вчера проходили занятия средней ?колы? Неужели можно так изуродовать здание, боль?ое, прекрасное?.. Не думайте, что здание необитаемо, бро?ено. В этом здании сейчас помещается 62-й батальон и их клуб. При этом здание находится не на глухой окраине, а в центре города. На Пролетарской улице (быв?ий Воронцовский проспект, сегодня пр. Октябрьской революции, лицей для глухонемых детей - Г.Б.). Ужаснее всего, что печальная участь здания б. Ольгинской женской гимназии не является случайной. Та же участь постигла и другие здания города, и притом луч?ие. Возьмем для примера здание б. духовной семинарии (сегодня госуниверситет на ул. Пу?кина -Г.Б.). Во что превратила его постоянная перемена хозяев. Оно находится в таком разоренном состоянии, что для восстановления его потребуются миллиарды. Можно указать и на здание б. Присутственных мест на Нестеровской улице (сегодня ул. Советская, №№ 3, 5, 7, 9, 11 - Г.Б.). Это уже спло?ь развалины. Взглянув вглубь этих зданий, наблюдатель видит картину полного разру?ения. Мы не видим здесь ни оконных рам, ни дверей, стены ру?атся - осыпаются камни, полы поломаны, всюду пустота, безжизненность. А ведь здесь недавно были люди, были учреждения. А посмотрите на дом ?нвалидов на Александровской улице, некогда великолепней?ее здание, укра?енное вазами, лепниной, голландской плиткой, которая потеряла всю свою красоту (здание промы?ленника и общественного деятеля Озерова - Г.Б.).».(18) 1 августа того же года газета «Власть Советов» в статье «Оглянись вокруг» вновь возвращается к разру?ению городских строений, превращению в помойку Воронцовского и других садов и рощ города, некогда знаменитого бульвара: «... В Воронцовской роще некогда прекрасные павильоны (летние клубы Дворянского и Коммерческого клубов - Г.Б.) сгорели. Некогда прекрасней?ие клумбы садовника Бориса Новака превращены в свалки нечистот и распространяют невероятные зловония. Везде мусор, грязь, нечистоты. Пройдитесь по улицам города - то же самое. Дом б. Кухтина после пожара бро?ен. На Нестеровской улице, напротив Горсовета дом Саламатина разру?ен полностью (сегодня платная поликлиника на ул. Советской - Г.Б.). Около Красных ворот (Тифлисские ворота) стоят обгорелые остатки огромного особняка, пугающего прохожих зияющей пустотой (быв?ее земство, в советское время КрайЗО - Г.Б.). Пренебрежение правилами пожарной безопасности и приводили к многочисленным пожарам. Горели не только здания, но и обстановка дома, зачастую уникальная». Так, в Коммерческом клубе Воронцовской рощи, где размещался Центральный рабочий клуб и куда со всего города стащили экспроприированную дорогую мебель, ковры, картины, музыкальные инструменты, книги, возник пожар. Деревянное изящное строение быв?его Коммерческого клуба сгорело мгновенно, о чем писала та же газета «Власть Советов»: «В ночь с 6 на 7 июля в центре города, в роще произо?ел грандиозный пожар, уничтожив дотла здание Коммерческого клуба, занятого рабочим клубом. Роско?ная обстановка из стильной мебели с дорогими коврами, предметами роско?и, картинами, пианино и роялем, богатой библиотекой была уничтожена».(20) Правда, так называемый Рабочий клуб сгорел уже не в Воронцовской роще, а в роще имени 1 Мая. Быв?ая Воронцовская улица, примыкающая к роще, также была переименована в Пролетарский проспект, затем уже пр. Воро?илова и, наконец, Октябрьской революции. Та же участь постигла Николаевский проспект, улицу и площадь Александровскую, Властовскую, Романовскую и прочие улицы Ставрополя, носящие имена «царских приспе?ников» - генералов, губернаторов, купцов, промы?ленников и пр., независимо от того, что сделали они доброго для губернского центра. То был уже совсем иной грабеж - уничтожение самой истории города. ? Ангелу-хранителю города Креста - Ставрополя, который сегодня вознесся в его историческом центре, очень неуютно среди вблизи расположенных проспектов и улиц - Карла Маркса и Октябрьской революции, Советской и Дзержинского, а также двух площадей, где в бронзе застыли образы вождя мирового пролетариата и его верного защитника - «человека с ружьем». Между тем лозунг боль?евиков «Все - народное», или, как еще говорили в том же народе - «Усе на?е - усе мое», конкретизировался в самом облике вчера еще цветущего и богатого города. ?з-за отсутствия истинных хозяев Ставрополь медленно превращался в город-призрак, особенно в ночное время. А после начав?егося невиданного голода он стал походить на огромное кладбище. Ко всему этому горожан ожидала еще более стра?ная напасть, в 18 году приостановленная Добровольческой армией - красный террор! «Это есть на? последний и ре?ительный.» Чего-чего, а кровавой ре?ительности боль?евикам, как и их вождю, было не занимать. ?звестный в России и за границей исследователь Григорий Климов в книге «Красная кабала» писал: «Когда в конце 1917 года известный революционер Г. Соломон (?сецкий) впервые встретил Ленина, в семью которого он был вхож давно, то был поражен произо?ед?ей во Владимире ?льиче переменой. - Помните: того Ленина, которого вы знали десять лет назад, боль?е не существует, - говорил Владимир ?льич. - Он умер давно, с вами говорит новый Ленин... Я буду беспощаден ко всему, что пахнет контрреволюцией!.. ? против контрреволюционеров, кто бы они ни были, у меня имеется товарищ Урицкий... Не советую вам познакомиться с ним!» «В словах его, взгляде, - вспоминал Соломон, - я почувствовал и прочел явную неприкрытую угрозу полупоме?анного человека... Какое-то безумие тлело в нем»... ? это безумие не замедлило проявиться в нем в самых ужасающих формах в ближай?ие три года. Если непредвзятым, неза?оренным глазом посмотреть на ленинские резолюции, предписания, телеграммы, невозможно не ужаснуться их болезненной кровожадности. «Ссылайте на принудительные работы в рудники», «наводите массовый террор», «запирайте в концентрационные лагеря», «отбирайте весь хлеб и ве?айте кулаков», «без идиотской волокиты, не спра?ивая ничьего разре?ения, расстреливайте, расстреливайте, расстреливайте». Расстреливайте всех и за все - капиталистов за утаивание денег, кулаков за сокрытие хлеба, офицеров за неявку на регистрацию, проституток за спаивание солдат, солдат за невыход из вагонов, демобилизованных за хранение винтовки, крестьян за расчистку снега.» «В Ростове захвачены в плен 300000 казаков войска Донского, - писал Феликс Эдмундович 19 декабря 1919 года. - В районе Новочеркасска удерживается в плену более 200000 казаков войска Донского и Кубанского. В городе Шахты, Каменске удерживается более 500000 казаков. За последнее время сдались в плен около миллиона казаков. Пленные размещены следующим образом: в Геленджике - около 150 000 человек, Краснодаре - около 500 000 человек, Белореченской - около 150 000 человек, Майкопе - около 20 0000 человек, Темрюке - около 50 000 человек. Про?у санкции. Председатель ВЧК Дзержинский». Резолюция Ленина на письме: «Расстрелять всех до одного. 30 декабря 1919 г.».(21) Такая же судьба ждала всю русскую интеллигенцию, дворянство, купечество, духовенство. «Совет народных комиссаров, - говорится в ?звестиях Всероссийского Центрального ?сполнительного Комитета Советов от 10 сентября 1918 года, - принял постановление о начале в стране красного террора». Постановление предусматривало создание концентрационных лагерей для «классовых врагов», расстрел всех лиц, «прикосновенных к белогвардейским организациям», и пр. Само постановление опиралось на ленинский тезис о «диктатуре пролетариата». «Понятие диктатуры,- писал вождь, - означает не что иное как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть». (См. Ленин. Собр. соч. т. 1, с. 383). Последний и ре?ительный бой, после экспроприаций и муниципализаций здесь, в Ставрополе, боль?евиками был объявлен «окопав?имся в губернском центре контрреволюционерам и прочей белой сволочи». Обо всем этом немало рассказал Глеб ?оанникиевич Петров в вы?ед?ей в издательстве «Прикумье» книге «Как это было». Писал он и о так называемых расстрельных списках Ставропольской ЧК: «...Сразу после ухода Добровольческой армии из Ставрополя начались аресты не только тех, кто как-то сотрудничал с белыми, но и просто неугодных. ?менно тогда появились «расстрельные списки», и все, кто попадал в них, забирались чекистами. Как это делалось, мне рассказала вдова учителя ?вана ?вановича Третьякова. Один из их многочисленных родственников, тоже Третьяков, работал в ЧК. Однажды он передал ?вану ?вановичу предупреждение, что последний включен в списки на расстрел. ?ван ?ванович долго не ночевал дома, а хоронился около ограды огорода, выходящего в Архиерейский лес. С собой он брал немного харчей, полагая, что если за ним ночью придут, как это делали чекисты, уйти за Кубань в горы. Через какое-то время родственник сообщил, что при переписке списка ему удалось исключить из него ?вана ?вановича... Сам ?. ?. Третьяков никакого участия в Гражданской войне не принимал, богачом не был, но пользовался огромным авторитетом среди учащейся молодежи и горожан. Это, видимо, и было причиной зачисления его в списки «нежелательного элемента».(22) К «нежелательным элементам» относились практически все вчера?ние чиновники губернского правления, канцелярии губернатора, присутственных мест, гласные Ставропольской городской думы, члены городской управы, не говоря уже о вчера?них работниках полицейского и жандармского управлений, дворянского Депутатского собрания и пр., пр. За редким исключением, все они были репрессированы. Примером может быть судьба Карла Андреевича Соколова, родив?егося в октябре 1871 года в Ставрополе. После окончания местного ?естиклассного училища стал чиновником Ставропольской контрольной палаты, затем губернского Попечительства о бедных. В 1913 году «С Высочай?его соизволения Ее ?мператорского Величества Государыни ?мператрицы Марии Федоровны определен почетным членом Ставропольского Губернского Попечительства детских приютов, учрежденных ?мператрицей Марией Федоровной». За беспорочную службу на основании высочай?его повеления от 12.11.1915 года был удостоен ордена Белого Орла. Был избран гласным Ставропольской городской думы и членом управы. Стал председателем городской продовольственной комиссии. Женат, имел пятерых сыновей. Кстати, сын Николай в дальней?ем стал заслуженным зоотехником РСФСР, а уже внук Карла Андреевича, Анатолий Николаевич, сегодня работает во ВН?ОКе. С установлением советской власти Карл Андреевич Соколов как особо «нежелательный элемент» был арестован, а затем отправлен в Бутырку, откуда уже не вернулся. В дореволюционном Ставрополе хоро?о знали крупного инженера ?осифа Митрофановича Годзевича, строителя ставропольской ветки Туапсинской железной дороги. В 1921 году семья инженера проживала в неболь?ом собственном доме на Поперечной улице, сегодня ул. Артема. В числе прочих представителей местной остав?ейся в городе интеллигенции он был арестован ЧК. В своих письменных воспоминаниях его сын Леонид ?осифович, не избежав?ий участи отца в начале 40-х годов, писал: «...В 1921 году, когда отец работал в военно-инженерной дистанции, его арестовали. В этот период времени на?а маленькая семья подвергалась поистине чудовищному преследованию со стороны ЧК. Я не могу не умолчать об этой мрачной стороне жизни на?ей беззащитной семьи. Началось с того, что после ареста отца ночью в дом заявились чекисты. ?х было несколько человек. Они предъявили ордер на обыск и перевернули дом вверх дном. Лазили и по сараю, курятнику, в голубиных будках. Что они искали - мы не знали, но были насмерть перепуганы. Обыск длился несколько часов, но ничего не дал. Но уже скоро в ЧК вызвали и маму. ЧК находилась в здании Верхней аптеки, на втором этаже. В ее подвалах содержались арестованные, в том числе и на? отец, которого обвиняли в связях с белыми и даже в том, что он был полковником в Добровольческой армии Деникина. Но он всегда был ?татским инженером, строил Туапсинскую железную дорогу, разные строения. Его знали и любили рабочие. ? они организовали подписку в защиту его невиновности. ? отца выпустили. Но через несколько дней вновь арестовали и отправили уже в местную тюрьму. В самой тюрьме, рассчитанной на 300 человек заключенных, в начале 20-х годов сидело более 700... Едва отца все же выпустили из тюрьмы по вторичному требованию рабочих и он уехал в командировку, как вновь нагрянули чекисты. Не застав отца, они арестовали маму, которую, как потом узнали, этапом отправили в Ростов. Мы остались совер?енно одни, голодные и холодные. Шел 1921 год, когда от голода в городе умирала масса людей. Погибли бы и мы, если бы добрые люди, знав?ие отца, не помогали нам едой. Но ее все равно было мало, и я начал продавать на базаре сахарин, который заготовила мама. Но однажды меня сбили с ног беспризорные, втоптав в грязь пакетики с сахарином и оставив нас без последнего куска хлеба. Но нам опять стали помогать люди: кто даст котелок карто?ки, кто лепе?ку... А потом вернулась мама с документами, полностью реабилитирующими ее и папу...»(23) К этому следует добавить, что инженер ?.М. Годзевич, как сегодня вспоминал уже его внук, известный геолог, доцент Ставропольского государственного университета Борис Леонидович, после пребывания в подвалах ЧК под Верхней аптекой, а затем в тюрьме, навсегда потерял здоровье и, несмотря на реабилитацию, вскоре умер... В начале 20-х годов наиглавней?им врагом советской власти были «зеленые», или «повстанцы», как последние называли себя. В основном это были вчера?ние крестьяне, озлобленные грабежами и беззаконием «военного коммунизма». В их числе были и спасав?аяся от репрессий интеллигенция, и представители царского офицерства. В окрестностях Ставрополя особенно активно действовала банда «зеленых» есаула Беззубова числом в 60 человек, состоящая в основном из казаков станицы Новомарьевской. «Зеленые» базировались на Русской лесной даче, еще именуемой Казенным лесом. Хоро?о вооруженные, дисциплинированные, имев?ие боль?ую поддержку среди прочих станиц и сел вокруг города, они совер?али набеги на город, расправляясь с боль?евиками, советскими работниками, красноармейцами. Чекисты, возглавляемые комиссаром Вихманом, арестовали как заложников тринадцать жителей Ставрополя - трех священников, группу мещан, заводчиков в про?лом, потребовав от есаула Беззубова сдачи в плен, в противном случае грозя расстрелом невинным людям. Но меры эти не дали результата. ? вот газета «Власть Советов» за октябрь 1921 года поместила сообщение под заглавием «За налеты бандитов»: «7 октября с. г. Ставропольской губернской чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением по должности, на основании постановления Ставропольского губернского военного совещания от 7 октября расстреляны следующие заложники, взятые согласно постановлению губчека от 3 сего октября за налет бело-зеленых банд на психиатрическую больницу в ночь на 1 и 6 октября, а также за подрыв работы по заготовке дров для рабочих и служащих советучреждений и самих учреждений: 1. Горохов Михаил Петрович, 43 лет, священник местного женского монастыря. 2. Сиротин Архилий Павлович, 48 лет, протоиерей того же монастыря. 3. Ануров ?ван Павлович, 49 лет, диакон того же монастыря. 4. Полеев Григорий Яковлевич, 23 лет, мещанин города Ставрополя. 5. Конюхов Николай Васильевич, 56 лет, владелец колбасного завода и гастрономического магазина в г. Ставрополе. 6. Воротников Василий Павлович, 45 лет, владелец каретной и кузнечной мастерской, имев?ий свои дома в г. Ставрополе. 7. Пахалов Мартын Сергеевич, 55 лет, владелец гостиницы и оперного театра в г. Ставрополе. 8. Тур Жан-Поль, 38 лет, житель г. Ставрополя. 9. Александров Петр Георгиевич, 45 лет, владелец уксусного завода в г. Ставрополе. 10. Па?ков Георгий Никитович, 65 лет, мещанин г. Ставро¬поля. 11. Бараба? Козьма Николаевич, 61 лет, крупный скотовод и по¬мещик. 12. Милосердов Василий Леонтьевич, 65 лет, мещанин, крупный собственник, помещик, скотовод, имев?ий собственную экономию в Ставропольском уезде. 13. Шматко Яков Андреевич, 65 лет, владелец гвоздильного за¬вода, собственного участка земли и экономии».(24) Вслед за этим чекисты нагрянули в станицу Новомарьевскую, где взяли еще 32 заложника, в основном родственников Беззубова: мать Евдокию Дмитриевну, братьев, жен, сыновей, дочерей с детьми, теток. Ровно половина заложников были женщинами от 18 до 68 лет. Не дождав?ись сдачи в плен отряда Беззубова, всех заложников уничтожили, отчего, как говорят документы, «банда Беззубова буквально озверела». Как пи?ут исследователи В.В. Парфененко и В.?. Крицкий, «... советская власть никому не давала гарантий на жизнь, однако ли?иться ее может в одночасье каждый - печальный вывод напра?ивался сам по себе. Полная бесперспективность репрессивных мер была очевидна, но, отчаяв?ись выкурить бандитов из лесных логовищ, Вихман принял жесткие революционные меры военного времени, а население города, уже начав?ее отвыкать от внесудебных расправ, вновь явственно ощутило хищный оскал советской власти».(25) Между тем повстанцы Беззубова, объединив?ись с другими отрядами «бело-зеленых», действовав?их на Кубани, попытались даже овладеть Ставрополем, но были разбиты крупными частями красных. В крайгосархиве сохранилась информация из губревтрибунала о разгроме повстанцев станицы Новомарьевской во главе с есаулом Беззубовым, который «...ходил за Кубань на соединение с бандами Серебрякова и Ропота. Объединив?ись, они хотели захватить Ставрополь, но под ним были разгромлены».(26) ? хотя основные силы повстанцев были рассеяны, они продолжали борьбу с советской властью. Последняя, поняв, наконец, что одними репрессиями не сломить сопротивление доведенных до отчаяния людей, пообещала в случае их сдачи амнистию и послабление условий военного коммунизма. Помощник Беззубова, есаул Кузнецов Родион ?льич, Сапрыкин Сергей Анисимович, Сергеев Петр Степанович и еще более пятидесяти казаков сложили оружие. Чем кончилась предоставленная им амнистия - нетрудно догадаться... В самом Ставрополе ?ла активная чистка всех поддерживаю¬щих повстанцев, как и самих повстанцев. Так, был арестован оста¬вав?ийся в городе раненый поручик Корнеев и скрывав?ий его, из известной купеческой династии Меснянкиных, - Георгий Петрович. В ре?ении губчека от 25 июля 1921 года говорилось: «...Гр. Меснянкин Георгий Петрович, 42 лет, за укрывательство офицера старой и Деникинской армии Корнеева, разыскивающегося ЧК и подлежащего аресту за связь с бело-зелеными, а также за посредничество по приобретению подложных документов Корнееву, с которым он потом бежал, скрыв?ись таким образом от ареста с целью уйти в Батуми - объявить врагами трудового народа и применить к ним наказание - расстрелять».(27) В своих письмах-воспоминаниях Г.?. Петров сообщал: «Зеленые» воевали с милицией, грабили коммуны, потребкооперацию. Коммуны для «зеленых» были особенно ненавистны, так как они организовывались на хуторах-отрубах и в частновладельческих имениях, хозяева которых были или изгнаны, или уничтожены... По словам моей мамы, оказав?ейся в подвалах ЧК Верхней аптеки, «зеленые» до середины 20-х годов были единственной категорией заключенных, которые ночами подвергались избиениям в тех подвалах столь беспощадно, что крики истязаемых были слы?ны всем сидящим в других подвальных камерах». Доктор исторических наук Т. Осипова в работе «Обманутый класс», в частности, писала: «...Пора перестать наконец называть бандитизмом массовую борьбу крестьянства против политики «военного коммунизма» и карательных методов управления деревней, а вооруженный про¬тест основной массы населения страны против государственного гнета сводить к уголовным и разбойным действиям. Необходимо отказаться и от навязчивого стереотипа в оценке крестьянских выступлений как кулацких. Кулачество, борясь за свое существование, вместе с тем отстаивало коренные интересы всего крестьянства».(28) Здесь надо уточнить, что речь ?ла о так называемом политическом бандитизме, в отличие от «уголовного», который советские власти приравнивали к последнему. В крайархиве чудом сохранился фонд 929 за 1921 год о деятельности Ставропольской губчека. Пухлые папки дела забиты фамилиями «контрреволюционеров», в боль?инстве своем крестьян сел и станиц Ставропольской губернии. Это те же «расстрельные списки» десятков, а в целом тысяч и тысяч «врагов трудового народа». ?менно тогда родился этот термин - «враг народа», с обязательным добавлением - как «неисправимый преступник». А потому и приговор был один - расстрелять. Патриарх русской литературы Короленко, возмущенный невиданным размахом террора, прежде всего против интеллигенции и духовенства, писал Луначарскому: «При царской власти я много писал о смертной казни... Порой мне удавалось спасать уже обреченные жертвы военных судов... Но казнь без суда, казнь в административном порядке - это было величай?ей редкостью тогда... Деятельность боль?евистских Чрезвычайных следственных комиссий представляет пример - может быть, единственный в истории культурных народов... Если бы при царской власти окружные жандармские управления получили право не только ссылать в Сибирь, но и казнить смертью, то это был бы то самое, что мы видим теперь...»(29) Кстати, в России с 1826 по 1906 годы было казнено 1247 человек. Это во всей России за 80 лет. Сколько унес красный, белый, зеленый террор, террор Махно, Петлюры... Вряд ли кто подсчитает. Если же к этому добавить сопутствовав?ие террору голод, тиф и прочие инфекционные заболевания, то эта цифра удвоится. Особое место в творимых беззакониях отводилось судебным органам, о чем в книге «Записки советского адвоката. 20-30-е годы» писал на? земляк Н. В. Палибин: «Декретом от 21 ноября 1921 года одной из мер «социальной защиты» стало объявление «вне закона», а это расстрел в 24 часа и 5-10 лет концлагерей для членов семьи «преступника»... В 1926 году был принят советский Уголовный кодекс. ?з года в год в него вводились все более жесткие меры «социальной защиты». Это специальные суды - транспортные, военные трибуналы, спецколлегии, ?ироко применяв?ие расстрел. Наравне с краевыми судами право на расстрелы получили и народные суды. Одновременно сужались процессуальные права и судебные гарантии арестованных. Это отмена права обвиняемого ознакомиться с материалами предварительного следствия; судам разре?алось не вызывать неугодных свидетелей; отменялся закон о вручении обвиняемому копии обвинительного заключения за три дня до слу?ания дела. Широко практиковалось слу?ание дела «при закрытых дверях»... Однако пресловутая 85-я статья почти не применялась, и ли?ь с уду?ением нэпа расцвела бурным цветом... ?деи правды и добра были сли?ком абстрактным понятием для судебных работников советской юстиции, которые проводили в жизнь директивы партии».(30) Помимо интеллигенции и «зеленых», аресты которых с начала нэпа по?ли на убыль, после ре?ения X съезда ВКП(б) о запрете оппозиционных партий репрессиям стали подвергаться в первую очередь эсеры и мень?евики. В самом Ставрополе, как и во всей губернии, традиционно была сильна партия эсеров, возглавляемая здесь членом ЦК партии Ф.О. Капельгородским. Как только начались повальные аресты, Капельгородскому с группой партийцев удалось бежать из города, как вспоминает Глеб ?оанникиевич Петров, в Среднюю Азию, где он и повстречал последнего, сам спасаясь, как сын настоятеля Варваринской церкви Ставрополя, от боль?евиков. Но спастись удавалось немногим. ? тут невольно возникал вопрос: где происходили захоронения «врагов народа? Об этом, видимо, мы уже никогда не узнаем. Ли?ь случайно обнаруженные тайные захоронения, в том числе в черте самого Ставрополя, в какой-то мере говорят о мас?табах террора как в 20-е годы, так и в последующие. Об одной из таких стра?ных находок в начале 60-х годов рассказал работник Ставропольского противочумного института Евгений Васильевич Юдин: «Ре?ено было сделать надстройку к старому зданию института и одновременно с восточной стороны трехэтажную пристройку. На этом месте стоял вытянутый по-над улицей одноэтажный каменный флигель, который разобрали и начали выгребать землю под фундамент пристройки. Первый же ков? экскаватора извлек с землей груду человеческих костей. Рабочие начали их выбирать и складывать в сторону, отчего уже скоро образовалась боль?ая груда. С каждым новым ков?ом количество человеческих останков все более и более увеличивалось. ? тогда по чьей-то команде их попытались сжечь. Смрад стоял стра?ный, который напугал жителей этого района города. Людям начали объяснять, что сжигаются зараженные чумой мы?и. Но разве правду скрое?ь. Тут же «сверху» раздался звонок - прекратить акцию. Все, что было извлечено, вновь было сбро?ено в образовав?ийся котлован, заутюжено катком, но строительные работы были продолжены. Пристройку на человеческих костях делали ускоренными темпами»...(31) К этому следует добавить, что в старом здании противочумного института на ул. Советской, до революции принадлежащем Дворянскому собранию, до 1927 года находились ЧК-ОГПУ, оставив?ие после себя ту стра?ную память. Долина смерти В Ставрополе есть еще одно печально памятное место, некогда именуемое Долиной смерти, - это южная сторона верховий Мутнянской долины. В этом зеленом оазисе города в 1888 году был устроен епархиальный свечной завод (до последнего времени здесь располагался военный госпиталь) и церковь Преображения Господня с одноименной площадью (район завода «Стрижамент» - Г. Б.). Часть строений свечного завода с закрытой церковью, а также быв?ий арестный дом, где некогда содержались подследственные, как и огромный епархиальный сад по склону долины, облюбовала Губчека, устроив здесь в августе 1920 года самый крупный на Северном Кавказе «Ставропольский губернский концентрационный лагерь принудительных работ». Возникновение таких лагерей, подчиненных Главному управлению мест заключения (ГУМЗ), подведомственному ГПУ, относится еще к 1918 году. По требованию Наркомата внутренних дел в Ставропольской губернии создается еще одно репрессионное ведомство - ГУБУМЗАК (гу6ернское управление мест заключения), которое и начало устройство в долине речки Мутнянки, отгороженной от города не только проволочными заграждениями с вы?ками, но и зеленым одеянием, трудового концлагеря. Сюда стали переводиться заключенные из упраздняемых неболь?их концлагерей как Ставропольской губернии, так и всего Северного Кавказа и Закавказья. Ни в одной книге красных профессоров-историков вы не найдете даже упоминания об этом лагере смерти. Да, ему было далеко до поздних ГУЛАГовских лагерей, ибо здесь только отрабатывались методы избавления от неугодных советской власти. Но голод 1921¬1922 и 1923 годов стал главным молохом. «...Ставропольский губернский концентрационный лагерь принудительных работ, - говорится в одном из архивных дел, - находится на Преображенской площади, в здании арестного дома и строений свечного завода. Официальное открытие лагеря состоялось 8 августа 1920 года по распоряжению Ставропольской губернской чрезвычайной комиссии».(32) Так вчера еще райский уголок Ставрополя, утопающий в зелени раскидистых дубов и ясеней, яблоневых и ви?невых садов, с блюдцами многочисленных запруд в речке, где местные мальчи?ки ловили карасей и окуней, был огорожен столбами с колючей проволокой. На вы?ках появились вчера?ние буденновцы в остроконечных ?лемах, нару?ав?ие ночь пучками света прожекторов и винтовочными выстрелами по подозрительным теням и ?орохам. Городские обыватели, пережив?ие все ко?мары революции и Гражданской войны, теперь в предчувствии надвигающегося голода думали ли?ь, как выжить. ? что там делалось за колючей проволокой, мало кого особенно волновало. Ли?ь бы самим не попасть туда. Первым начальником этого социалистического центра «трудового перевоспитания» был некто А. Г. Яковенко. Он и принимал первых заключенных, которые, как и везде, делились на категории. К первой относились все рядовые участники выступлений против советской власти. Рядовые, потому что «главные» давно были пущены «в расход». Это вчера?ние солдаты и млад?ие офицеры Добровольческой армии, не сумев?ие или не пожелав?ие покинуть Россию. К этой категории относилась и интеллигенция, оказывав?ая помощь «добровольцам», - врачи, инженеры, вчера?ние служащие, журналисты, почтовые работники, учителя. «Среди заключенных преобладают интеллигентные силы, которые, однако, мало подготовлены к физическому труду, - писал начальник лагеря в ГУБУМЗАК. - Рекомендуем призвать указанные силы для того, чтобы извлечь из них максимум знаний и энергии. Это в конечном итоге превратит их в сознательных защитников Советской республики, проникнутых бодрым и светлым коммунистическим воззрением».(33) Между тем в условиях «военного коммунизма» с новой силой раскручивалась классовая ненависть, где главным «врагом» трудового народа была интеллигенция. Ей приклеивали разные ярлыки -«попутчики» класса рабочих и крестьян, «внутренняя эмиграция», «прослойка» и т. д. А потому доверять «попутчикам» было нельзя. «Прекратить заигрывания с преступниками, все усилия направить на трудовую деятельность заключенных», - гласила телеграмма из ГУБУМЗАКа.(34) Начиная с первых дней устройства концлагеря, сюда стали поступать и рядовые повстанческих отрядов, а их на Северном Кавказе в том же 1920 году насчитывалось более 30 тысяч, а также заключенные из Закавказья, в основном «за агитацию против советской власти». Это были вчера?ние да?наки и мусаватисты, которыми под завязку были забиты кавказские тюрьмы. ?х как могли «разгружали», направляя и в Ставропольский концлагерь. «Акуньянц Людвиг Михайлович и Азарьянц Нерсес ?ванович из Эривана, - говорилось в архивном деле, - доставлены в Ставропольский концлагерь за оказание сопротивления советской власти». Подобных архивных данных десятки в Ставропольском ГАСКе. В том числе о побеге заключенных: «Бежали Отто Альфредович Трей (40 лет) и Алексей ?гнатьевич Панцерно (25 лет), осужденные Особым отделом II Красной Армии к принудительным работам за агитацию против Советской власти в Тифлисе».(35) В концлагерь доставлялись и семьи казаков, участвовав?их в Гражданской войне и в сопротивлении советской власти. ?, наконец, в лагерь стали поступать про?трафив?иеся товарищи, в том числе с партийными билетами. Были среди них те, кто «защищал» народ от «зеленых банд». Так, в газете «Власть Советов» за 1922 год в № 606 сообщалось: «В начале осени 1921 года для борьбы с «зелеными» в Медвеженском уезде и Калмыкии были созданы карательные отряды во главе с Растороповым, Дубининым, Кузьминым, Белем, Чавычаловым, Эваду, Михайловым и Федяниным. Однако отряды вместо того, чтобы выполнить оперативную задачу, при поощрении своих командиров занялись грабежами и насилием над местным населением. Не разбирая ни правых, ни виновных, имея исключительной целью наживу, отряды эти производили бессистемные и беспорядочные обыски, аресты и допросы. Допросы производились в недопустимой форме. В ход пускались угрозы, плети и приклады. При этом во внимание не принимался ни возраст, ни пол. На протяжении длительного времени отрядами совер?ались истязания, грабежи, насилия над женщинами и убийства. Боль?ая часть реквизированного обращалась в свою пользу. Отряды все время пьянствовали... Военная сессия Губревтрибунала постановила: 6 гр. - Растопова, Дубинина, Кузьмина, Бея, Чавычалова, Эваду, Михайлова и Федянина подвергнуть выс?ей мере наказания - расстрелять. Однако, принимая во внимание пролетарское происхождение преступников, выс?ую меру наказания заменить пятью годами трудового перевоспитания в Ставропольском концлагере. Остальным участникам бандитизма дали по году условно, учитывая их «малосознательность». Шел дикий разбой, и никакие ревтрибуналы не могли его прекратить. Тем более что в самих ревтрибуналах, губрозысках и пр. зачастую сидели те же бандиты. ? когда «на тормозах» их преступные дела проводить не удавалось, они как-то наказывались. Примером стал суд над следователем губрозыска Гончаровым и агентом Свистуновым, «создав?ими в угрозыске атмосферу застенка, чем дискредитировали судебно-карательные органы Советской власти, что также способствовало в губернии развитию бандитского движения». Трибунал приговорил инспектора губрозыска Гончарова и агента Свистунова к расстрелу, еще четырех человек - к ли?ению свободы от 2 до 5 лет.(36) Особо на?умев?им делом того времени стало «Дело о бриллиантах». Возникло оно в декабре 1921 года с приходом на пост начальника Ставропольской губмилиции ?. Р. Апанасенко. Губмилиция занимала второй этаж дома купца Филимонова на Красной улице (в про?лом - Николаевский проспект, а сегодня К. Маркса, 78 - Г.Б.). Апанасенко наслы?анный о жестокости, взяточничестве и прочих криминалах среди аппарата этого учреждения, ре?ил навести здесь хоть какой-то порядок. Среди прочих разбирательств он столкнулся и с «бриллиантовым делом». Как показало следствие, в 1921 году некая Протопопова из Ставрополя случайно обнаружила в куске сургуча блестящий каме?ек. Он провалялся в ее ридикюле несколько месяцев, прежде чем она ре?ила показать его известному ювелиру Вайнеру. Тот определил, что это бриллиант где-то на 20 карат, но, как сказал, плохого качества. А потому предложил Протопоповой 10 миллионов рублей. Та согласилась продать за 15. Ювелир Вайнер вместе со своим напарником - неким Калинкой - выехали в Батуми, где сбыли бриллиант турецкому коммерсанту за 52 миллиона рублей, хотя некоторые утверждали, что за 70. Когда ювелир вернулся домой в Ставрополь, об этой сделке стало известно начальнику губрозыска Василию Холопову и еще нескольким высоким следственным чинам. Путем ?антажа ювелира все они получили миллионные взятки. Дело о взяточничестве до?ло до Апанасенко, который распорядился начать следствие, подробно освещаемое в газете «Власть Советов». Вскрылось не только взяточничество, в том числе от многих подследственных по другим делам, но и полное моральное разложение «стражей» закона с бесконечными пьянками, подлогами, принуждениями к женам подследственных и уже судимым... Всего был арестован 21 человек из губрозыска, это, помимо Холопова, - Ломакин, Кронита, Сакро, Клявин, Шэна, Стра?ков, Сизов и др. Часть была оправдана, а 12 человек предстали перед губревтрибу-налом, приговорив?им всех к выс?ей мере наказания - расстрелу. Однако принимая во внимание «заслуги» некоторых перед партией и народом, приговором от 14-16 января 1922 года Василий Холопов, Степан Ломакин, Александр Клявин и Григорий Сизов получили выс?ую меру, а остальные на пять лет попали в Ставропольский концлагерь принудительных работ.(36) Между тем и сам персонал концлагеря принудительных работ не отличался даже элементарной нравственностью. Вот один из документов о работниках лагеря, хранящийся в госархиве Ставропольского края: «Надзиратели и часовые концлагеря Бурмистров, Чижеков, Кутоков и др. в ночь с 23 на 24 ноября 1921 г. играли в карты, пили самогон под гармо?ку...». (37) Пока одни резались в карты, пили и закусывали после чарок охлажденного самогона, другие - заключенные лагеря - голодали. В справке губотдела юстиции за март 1922 года говорилось: «В настоящее время положение исправдома катастрофическое: число заключенных с каждым днем увеличивается. Так, в марте месяце оно до?ло до 525 человек, между тем как пайков отпущено всего ли?ь на 234 человека. Выдаваемая норма хлеба доходит до 1/4 фунта. От такого питания ежедневно из исправдома поступают сведения о смерти заключенных от истощения».(38) В архиве сохранилось обращение начальника концлагеря к лесхозу с просьбой разре?ить заключенным в Русской лесной даче сдирать с деревьев кору для употребления в пищу. Начальник Ставропольского исправительно-трудового концлагеря писал по поводу боль?ой смертности заключенных губернскому прокурору: «...Вы, несомненно, сочтете своим долгом поддержать на?е ходатайство, имеющее своей целью избежать голода и развития эпидемических заболеваний и колоссальной смертности, каковые имеют место вследствие недостаточного продовольствия заключенных, привед?их к полному извращению на деле тех начал, которые составляют существо проводимой советской властью карательной политики».(39) Старожил Старого Фор?тадта ?ван Герасимов вспоминал, что умер?их хоронили в боль?их и малых ямах, вырываемых в саду концлагеря, отчего сама Мутнянская впадина именовалась Долиной смерти. ? все же какая-то часть заключенных, помимо бегства, выхо¬дила из концлагеря «по истечению срока заключения и примерном поведении». Но тут для несчастных возникали новые проблемы. «Многие освобожденные заключенные, - сообщает архивный доку¬мент, - не имеют на себе годной к носке одежды и обуви, а также аб¬солютно не имеют средств к существованию хотя бы на несколько дней до подыскания себе работы или же для выезда к месту своего жительства».(40) К концу 20-х в архивных документах Ставропольский трудовой концлагерь перестал упоминаться, видимо, тогда он и был закрыт. На его территории первоначально обосновалась воинская кавалерийская часть, а затем военный госпиталь. Уже в начале 90-х годов здесь была возрождена церковь Преображения Господня. ? первая служба была посвящена убиенным и замученным в Долине смерти, память о которой хранила людская память. Между тем где-то в начале 30-х годов взамен упраздненного концлагеря возник новый на западной окраине Ставрополя у реликтового Кравцова озера. То был Гру?евский сельскохозяйственный исправительно-трудовой лагерь. Возник он на месте дореволюционных экономий ставропольских купцов, с боль?ими садами, сельхозугодьями, пасеками и пр. Теперь к ним добавились молочная и свиноводческая фермы, коню?ня, мехбаза. А также вновь построенные бараки для заключенных, которые «от зари до заката» гнули спины на товарищей. Продукция лагеря, как вспоминали старожилы, ?ла в спецстоловые для партийно-советской и чекистской братии. Кстати, с момента оккупации города немецкими войсками Гру?евский концлагерь продолжал существовать уже под эгидой гестапо. Робеспьеровщина Но вернемся в Ставрополь 20-х годов. Красный террор не мог не вызывать сомнений в его необходимости у многих из представителей боль?евистской партии. Одним из них был внук Германа Лопатина - Павел Лопатин. В Ставрополе был арестован и уже приговорен к расстрелу его друг детства, ?табс-капитан П. В. Орлов, который до мобилизации на полтора месяца оказался в Добровольческой армии. В военных действиях против красных он не участвовал, а потому столь суровое наказание, по мнению Павла Лопатина, было несправедливым. ? он ре?ил найти защиту друга от самого боль?евистского вождя - Ленина. Дело в том, что с Лениным он встречался дважды: в 1905 году на одном из съездов Совета рабочих депутатов в Москве и в 1917 году в Петрограде. В разговоре с Лениным Лопатин выразил опасения, что готовящиеся революционные выступления пролетариата могут привести к кровавой «робеспьерщине». На это вождь ответил отрицательно. Но теперь Павел Лопатин увидел, что его опасения оправдались. Он пи?ет письмо Ленину, где возвращается к тому старому разговору, одновременно прося заступничества за человека, незаслуженно приговоренного к ли?ению жизни. Видимо, письмо до?ло до вождя, так как быв?ий ?табс-капитан Петр Васильевич Орлов все же был выпущен из камеры смертников Ставропольской тюрьмы.(41) Только надолго ли? Тем более что сам Павел Лопатин в начале 30-х годов попал в тот же каменный ме?ок, где и был замучен... Одновременно с террором в Ставрополе проходили «мероприятия» по усилению пролетарской ненависти ко всему непролетарскому. То были многочисленные митинги и ?ествия с красными знаменами, с призывами к мировой революции и клятвами уничтожить гидру контрреволюции у себя дома и по всей стране. Одной из акций стало перезахоронение некоторых погиб?их вокруг Ставрополя красноармейцев на Александрийской площади (район быв?его кинотеатра «Родина». - Г.Б.). С первыми весенними днями 1923 года здесь была устроена братская могила, куда в присутствии взвода буденновцев и боль?ой толпы обывателей и были перезахоронены останки около ста погиб?их. Сразу же началось возведение памятника в виде боль?ого кургана высотой в ?есть метров. С южной стороны был устроен вход внутрь кургана, с двух сторон укра?енный в рост человека гипсовыми барельефами местного скульптора Георгия Петровича Лаврова, с фигурами людей, несущих оружия и знамена. Скульптуры символизировали борцов за революцию и скорбь по погиб?им. Над входом в курган располагалась огромная скрижаль из мраморных плит, где были выбиты имена здесь захороненных. Скрижаль поддерживали две массивные колонны по центру и две скрытые боковые каменные тумбы. Внутрь кургана ?ли ступени к круглой площадке с гипсовой фигурой обнаженного юно?и, опустив?егося на одно колено и символизирующего непобежденного, застыв?его в скорби борца революции. На него падал свет из круглого отверстия в потолке кургана... Памятник борцам революции был торжественно открыт 1 мая 1923 года под звуки Марсельезы и декламируемые стихи: ... Не для себя мы памятник создали ? не для тех, чьи кости он хранит. Мы ли?ь хотим, чтоб дети на?и знали, Что воля коллектива есть гранит... и т. д. В дальней?ем внутри памятника-склепа были захоронены несколько известных партийных деятелей, в том числе участник ?турма Зимнего, чрезвычайный комиссар Петроградского морского полигона, командир охраны Смольного, затем секретарь Ставропольского губкома партии ?ван Гордеевич Дунаев. По воспоминаниям некоторых старожилов, его цинковый гроб был подве?ен на цепях, что придавало всему этому месту язычески-культовую бутафорию. Так ли это было на самом деле - неизвестно, но вскоре вход в склеп-курган закрыли металлической дверью. Да и простоял он недолго, ибо, призванный увести людей от реальной действительности в боль?евистскую мифологию, вскоре потерял свою значимость на фоне новых задач партии. В полуразру?енном состоянии он все же простоял до 1937 года, когда постановлением ВЦ?Ка от 25 мая Ставрополь (тогда Воро?иловск) стал центром Орджоникидзевского края. ?менно после этого в городе началось строительство новых административных и прочих строений. На месте за два дня сравняв?ейся с землей братской могилы началось строительство для того времени самого современного кинотеатра «Родина». Как вспоминают старожилы, разбитые мраморные скрижали с именами вчера?них героев жители использовали для изготовления подставок к электросчетчикам... Но все это произо?ло в 30-е годы, а в тот 1923 год эйфория побед и веры в счастливое завтра находила выражение в многочисленных актах показной скорби о погиб?их и заздравия своим мнимым вождям. Одним из них в Ставрополе стал Свердлов по вине которого только на Северном Кавказе были уничтожены тысячи и тысячи казачьих семей - мужчин, женщин и детей. Этому пред?ествовала директива оргбюро РКП(б) от 24 января 1919 г. «О поголовном истреблении казачества» - «Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно. Провести беспощадный массовый террор по отно?ению ко всем казакам, принимав?им прямое или косвенное участие в борьбе с советской властью. Конфисковать хлеб и т. д.» 16 марта того же 1919 года в день смерти палача (он был убит голодными рабочими г. Орла - Г.Б.) пленум ЦК ВКП(б) отменил постановление Свердлова, но к тому времени уже десятки тысяч невинных людей были уничтожены. ? Свердлов был не одинок в своей лютой ненависти к казакам. Так, 24 апреля 1919 года Ленин в известном письме к Сокольникову требовал свирепой и беспощадной расправы с казаками. Между тем о нечистоплотности того же Свердлова сегодня повествует материал опубликованный в журнале «Родина» за 1998 г. в № 34 - «Куда мог бежать Свердлов?». В нем говорилось, что в 1935 году в июне месяце по личному распоряжению тогда?него наркома внутренних дел Г.Г.Ягоды был вскрыт личный сейф Свердлова, который простоял без утерянного ключа 16 лет. Велико же было удивление чекистов, когда отвалилась срезанная автогеном дверца сейфа. Внутри лежали горы золотых монет царской чеканки и 705 золотых изделий с драгоценными камнями. Но еще боль?е удиви¬ло собрав?ихся наличие семи незаполненных паспортов царского образца, а также заполненные паспорта на имя княгини Барятинской Елены Михайловны, на имя самого Свердлова и его семейного окружения. В случае краха советской власти эти паспорта очень даже помогли бы бежать из России. ? вот в Ставрополе местные власти в знак особых заслуг пламенного борца революция и верного соратника Ленина ре?или поставить ему памятник. Напротив быв?его дома губернатора, где на бульваре некогда стоял бюст Александра II, теперь появился бюст Свердлова. Тогда же газета «Власть Советов», захлебываясь от восторга, писала: «Открытие памятника состоялось 7 ноября (1923 г.) при огромном стечении народа». Но и этому памятнику не повезло - в 1937 году его тихо убрали, а на осиротев?ий пьедестал затащили бюст отца всех народов. Тогда же и улицу Красную, быв?ий Николаевский проспект, переименовали в проспект товарища Сталина. Однако бюст вождя, в отличие от чугунного бюста Свердлова, отлитого на заводе «Красный металлист» и дожив?его как музейный экспорт до на?их дней, был гипсовый и при бомбежке Ставрополя третьего августа 1942 года рассыпался в прах... При Сталине в прах разбились и надежды людей на избавление от красного террора, который с окончания нэпа, когда была принята первая пятилетка и началась коллективизация и индустриализация страны, не только не закончился, а стал главным рычагом превращения «Союза неру?имого» не в заоблачный, а в «земной рай». Недаром же говорилось в песне советских лет, что «я другой такой страны не знаю, где так вольно ды?ит человек!..». Неугасимая лампада 15 августа 1917 года, в праздник Успения Пресвятой Богородицы, в Успенском соборе Московского Кремля открылся Всероссийский Поместный Собор. От Ставропольской епархии в работе столь представительного собрания приняли участие: правящий архиерей Агафадор, священники Н.Т. Карта?ев, Г.П. Ломако, преподаватель Я. Д. Сперанский, казак М. Н. Шарко.(42) Собор восстановил патриар?ество в России, избрав новым Патриархом всея Руси митрополита Московского Тихона (Белавина). Между тем Декретами от 16 и 18 декабря и 20 января 1918 г. «рабоче-крестьянское» правительство провозгласило свободу совести и верований, отделило церковь от государства и ?колу от церкви. Религия была признана частным делом граждан, церковь потеряла право на участие в государственной деятельности. Одновременно власти требовали от патриарха Тихона признания советской власти. Как писал известный историк Михаил Востры?ев: «Признавать советскую власть Патриарх не спе?ил, ибо все чаще ему поступали горчай?ие из горьких вестей... Киевский митрополит Владимир, еще недавно вручав?ий ему посох Святого митрополита Петра, изуродован, раздет и расстрелян. Петербургский митрополит Вениамин, избранный Тихоном на случай своего ареста или смерти заместителем, расстрелян. Тобольский епископ Гермоген, в свое время сосланный царем в ссылку, теперь за попытку вызволить из ссылки того же царя живым привязан к колесу парохода и измочален лопастями. «Превращен в ледяной столб, сбро?ен в прорубь, распят на кресте», - читал Патриарх донесения от служителей церкви. Он пи?ет заявление во ВЦ?К: «Церковь в настоящее время переживает беспримерное вне?нее потрясение. Она ли?ена материальных средств существования... десятки епископов и сотни священников и мирян без суда бро?ены в тюрьмы... ». «Ответ» при?ел через два месяца: постучались, про?ли в кабинет келейника Владыки Полозова и несколькими выстрелами в упор убили самого близкого Патриарху Тихону человека. Похоронили Якова Анисимовича Полозова у вне?ней стены зимней церкви Донского монастыря, а через несколько месяцев рядом с той же стеной, только внутри храма, лег сам Патриарх.(43) ?звестный историк и писатель Григорий Климов в книге «Красная кабала» (Краснодар, ООО «Пересвет», 2002) на стр. 466 пи?ет: «Мне удалось обнаружить чудовищный документ от 1 мая 1919 года, где Ленин пи?ет председателю ВЧК, в записке за № 13666/2 Дзержинскому: «В соответствии с ре?ением ВЦ?К и Сов. нар. комиссаров необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. ? как можно боль?е. Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатывать и превращать в склады. Председатель ВЦ?К Калинин. Председатель Сов. нар. комиссаров Ульянов (Ленин)».(44) С этого ленинского призыва и началось закрытие и разру?ение духовных центров как православных, так и прочих вероисповеданий. А вскоре Соловецкий монастырь со всей прилегающей территорией становится первым советским концентрационным лагерем, куда начали отправлять «отцов церкви», начиная с епископов и рядовых настоятелей церквей и храмов необъятной России. ?менно здесь начинался кровавый ленинско-сталинский ГУЛАГ. Об этом подробно рассказал на? земляк Борис Ширяев в книге «Неугасимая лампада», о чем еще пойдет на? сказ. Между тем дореволюционный Ставрополь на протяжении многих десятилетий являлся центром огромной епархии, где находилось более трех десятков православных церквей и храмов, в том числе при учебных заведениях, больницах и пр. Ставропольский ?оанно-Мариинский женский монастырь считался самым богатым на Кавказе. Духовное училище для мальчиков, как и епархиальное женское училище, а также Ставропольская духовная семинария готовили высокообразованных служителей церкви. Здесь же действовали другие центры вероисповедания - польский костел, еврейская синагога, лютеранская церковь, татарская мечеть, армяно-григорианская церковь. ? никогда между согражданами разных вероисповеданий здесь не возникало конфликтов на религиозной почве. Все жили в мире и согласии... Новая власть, исходя из декрета «Об отделении церкви от государства и ?колы от церкви», начала, по сути, изощренный грабеж церковного имущества, накопленного за многие века Русской православной церковью. Все церковное имущество объявлялось народным достоянием. Затем уже советские власти потребовали от церковных советов заключения с ними договоров «О бесплатном пользовании имуществом церквей и их охране как принадлежащем государству». Началось составление списков и описей, начиная от капитальных строений, иконостасов, икон, церковных священных предметов до обличия священнослужителей, хозяйственных строений, орудий труда, посуды и пр., вплоть до электрических лампочек и керосиновых ламп. Все это не могло не вызвать у верующих опасения за дальней?ую судьбу православной церкви. ?менно тогда еще не сломленный советской властью Ставропольский Епархиальный совет об¬ратился к верующим Ставрополя и всей Ставропольской епархии: «Возлюбленные во Христе отцы, братья и сестры! Умы и сердца верующих смущает ныне проведение в жизнь декрета центральной Советской власти об отделении церкви от государства. В массе прихожан возникают тревожные опасения за будущие судьбы церкви и веры православной. Волнуют предположения, что вследствие свободы исповедовать ту или иную религию или вовсе не исповедовать никакой, многие соблазнятся и уйдут от православной церкви в секты и неверие. Что вследствие отмены преподавания Закона Божия в ?колах дети на?и вырастут без познания Бога и Его священных заповедей, и в будущем поколении Нива Божия зарастет сором и плевелами. Некоторые опасаются, что вследствие объявления церкви и церковного имущества общенародным станет возможным закрытие храмов, стеснение в отправлении богослужения, налоги на иконы, конфискация церковно-богослужебных предметов. По долгу служения православию, народу и церкви Божией мы, духовные наставники, пастыри богоспасаемого города Ставрополя, полагаем оказать вам по поводу совер?ающихся перемен в церковной жизни несколько слов правды. Вспомните, что в течение трех столетий первая церковь не только не пользовалась покровительством и защитой государства, наоборот - подвергалась жесточай?им гонениям. ? тем не менее христианская вера не умерла, а распространилась от края до края земли. ? в настоящее время она будет жить, жить без притеснений и гонений».(45) В том же 1920 году власти предприняли попытку закрыть Ставропольский ?оанно-Мариинский женский монастырь, о чем писала газета «Власть Советов» от 13 июня 1920 года: «Приказ № 87 Ставропольского Губернского Революционного Комитета. г. Ставрополь, 11 июня 1920 год. Помещение Ставропольского женского ?оанно-Мариинского монастыря со всем инвентарем, принадлежностями, остатками денежных сумм и мебелью (за исключением церквей) переходит в ведение Губернского Отдела Социального Обеспечения и Народного Образования для устройства детских приютов, яслей и приютов для престарелых. Для ликвидации дел женского ?оанно-Мариинского монастыря и для освобождения помещений от мона?ествующих назначается комиссия из представителей: от Губревкома - тов. Горин, от Губчека - тов. Назарити, от Отдела Социального Обеспечения - тов. Гринберг и от Отдела Народного Образования - тов. Вальяно. Под председательством представителя от Губревкома тов. Горина Комиссии немедленно приступить к работам, представив предварительный проект предполагаемых мероприятий по выполнению этого задания в Губревком. Подлинный подписали: Губревком ?коницкий, Торжинский, Акулов». О жизни ?оанно-Мариинского женского монастыря и его гибели в книге «?збранное» рассказал Борис Филиппов: «...Он стоял близ южного губернского города, этот монастырь. А губерния была богатая, п?еничная, сдобная... По вечерам над мона¬стырем висел то задумчивый и меланхолический, то радостный малиновый перезвон, и черные моложавые мату?ки-монахини, перебирая четки, семенили из прохладных, пахнущих мятой и чабрецом келий на долгую монастырскую всенощную. А за ними следовали гибкостанные послу?ницы, опоясанные туго-туго кожаными поясами, в черных платках, из-под которых у иной - вопреки всяким уставам - выпрастывалась прядь вьющихся ржаных или черных волос. Жизнь была благостной и однотонной, и ли?ь искусные рукоделья помогали мату?кам коротать длинные промежутки между службами. А уж какие были в монастыре мастерицы! Тканые и вы?итые гладью иконы, платы, плащаницы; портреты императора Николая Второго, такие же вы?итые или тканые, боль?ие, в салфетку величиной, или совсем маленькие, мень?е носового платка. Чудесные скатерти, салфетки, полотенца, пояса, четки. ? прославленные на весь край наборные ?катулки, резные капарисные иконки и распятия. А какие квасы варились в монастыре! Хлебные - сладкие и кисло-сладкие - терновые, яблочные, гру?евые, ягодные, персиковые... Нигде не умели так мочить яблоки, солить огурцы и мариновать и су?ить грибы. Нигде не варили так варенья, не мариновали грибы. Горожане и богатые крестьяне, казаки и иногородние - все любили погостить в монастыре у знакомых монахинь; привезти им в дар мучки и маслица, мака и фруктов; поговеть в монастырском соборе; отдохнуть за немудрой беседой - медленной и важной - мату?ек; полюбоваться на знакомых послу?ниц, юных, подбористых и быстрых, часто односельчанок или своих станичниц. В монастыре и пели по-особенному. Стройный звонкий девичий хор редко исполнял обиходные напевы. Нет, старокиевские и печерские, архангелогородские и староуспенские распевы сменялись распевами афонскими, ладами миксолидийскими и совсем небывалыми мелодиями крюковского унисона. Никаких электрических лампочек в соборе. Ровный свет лампад и колеблющиеся пламенники паникадил, яркие язычки сотен свечей в тяжелых металлических подсвечниках - витых и узорчатых. ? блики лампад и свечей на цветистых серебряных и позолоченных окладах икон, жирном золоте иконостаса, аканфах и виноградных листьях резьбы киотов, кованой медной ре?етке солеи и медальонах царских врат. Колокола монастырские славились далеко: не случайный подбор колоколов, а древний «звон» - от рассыпчатых серебряных дискантов до глубокой меди великана - баса. ? все покрывающая густая октава заупокойного колокола, отлитого лет двести назад в далеком Валдае. Над Святыми воротами - икона из жести: распятие с предстоящими Божией Матерью и ?оанном Богословом - сам монастырь и назывался ?оанно-Мариинским. А за вратами - монастырские угодья, поля, выгоны, пастбища. ?х было немало, этих монастырских земель, но кого это могло обидеть в губернии, где крепкий мужик подымал по пятисот десятин? Поля обрабатывались самими монахинями и послу?ницами, ими обслуживались и стада, и пчельник, и молочный двор, и монастырский лес. ? ли?ь на самую грубую, тяжелую, непосильную для женщин работу нанимались при?лые мужики - рязанцы, орловцы, костромичи. - Помню я монастырский пчельник... ? никакие пирожные не могли сравниться с хрустящей горбу?кой пахучего монастырского хлеба с сотовым медом монастырского пчельника! - А меды все какие были богатые!.. ? все сортовые - липовые, розовые, резедовые, гречи?ные... А вечером, у мату?ки-ключаря или мату?ки Фоттинии, регент?и монастырского хора, в ее уютной прохладной келейке - вкусный чай. Келья чистая-чистая - такая чистота бывает только в монастырях - на стенах поучительные лубочные картины и гравюры Гюстава Дорэ в черных багетовых рамках. В святом углу - иконы, многоцветные лампадки, фарфоровые яички, перламутровые и кипарисовые крестики. На столе - хрустящая от чистоты вы?итая скатерть и вкусней?ие печенья, соленья, моченья, варенья... А боль?е ничего разве не было? Нет, она была, глубоко затаенная внутренняя, духовная жизнь монастыря. Были подвижницы, были великие молитвенницы, были праведницы из числа тех, о которых гласит мудрость народная: на семи праведниках и вся-то земля держится... А потом опять служба, хор; торжественные возгласы диакона о. Василия, нередко путав?егося в чтениях, - после того как свергли батю?ку царя и началась свистопляска первых лет революции: невеселая чехарда красных, белых, зеленых и снова красных властей... ? многоречивая проповедь протоиерея о. ?ллария, уснащенная ссылками на пророков и Апокалипсис: - Помните, братья и сестры, у великого пророка ?езекииля говорил Господь: «Так сыны ?зраилевы будут есть нечистый хлеб ... и будут есть хлеб весом и в печали, и воду будут пить мерою и в унынии; потому что у них будет недостаток в хлебе и воде; и они с ужасом будут смотреть друг на друга и исчахнут в беззаконии своем». Сморкаются и плачут старые прихожане, жители монастырской слободки. А молодые - послу?ницы, прихожане и прихожанки, гости - радостными, непонимающими глазами смотрят на паникадило, витые золоченые колонны, золото иконостаса, веселые блики свечей на окладах. Светло на ду?е, и не хочется думать о том, что голод надвигается с устра?ающей быстротой, что завтра бесхлебица захлестнет задыхав?ийся еще вчера от изобилия плодов земных край этот...».(46) ?оанно-Мариинский женский монастырь, располагав?ийся в районе Скомороховых хуторов, имел несколько величественных каменных храмов. Это храм Покрова Пресвятой Богородицы с трехярусной каменной звонницей, некогда воспетой ?.Д. Сургучевым в книге «Губернатор». Храм во имя Пророка Предтечи и Крестителя Господня ?оанна с приделом во имя Св. Равноапостольной Марии Магдалины; Трапезная церковь во имя Св. мученицы Серафимы; ?еремеевская церковь и церковь во имя Преподобных Антония и Феодосия. ? вот власти принимают ре?ение о закрытии монастыря. В ответ на приказ Губревкомитета прихожане ?оанно-Мариинского монастыря в его адрес направили письмо, где, в частности, говорилось: «До сведения нас, православных прихожан Ставропольского женского ?оанно-Мариинского монастыря, до?ло, что Ставропольский Губревком издал приказ о закрытии монастыря на том основании, что монастырь будто бы не приносит никакой пользы государству, и об открытии в нем детского приюта. Всесторонне обсудив изложенное, мы единоду?но постановили довести до сведения Ставропольского Губревкома следующее. В Ставропольском женском ?оанно-Мариинском монастыре на?и отцы и деды многие десятилетия получали уте?ение и религиозное удовольствие. Мы очевидцы и того, что на? Ставропольский женский ?оанно-Мариинский монастырь немало приносил пользы и государству. В годы войны с турками и народных бедствий сестры обители на самом поле брани облегчали своим самоотверженным уходом страдания раненых русских воинов, а оставленные дома сестры изготовляли для армии белье и теплые вещи. В холерные эпидемии на?и сестры во многих селах и местах Северного Кавказа облегчали страдания больных, рискуя сами постоянно заразиться опасной болезнью. Мы убедительно просим Ставропольский Отдел Внутреннего Управления ходатайствовать перед Ставропольским Губревкомом оставить монастырь на прежнем положении. Надеемся, что новая народная власть окажет справедливость на?ему законному желанию не только не закрывать монастырь, но и не будет чинить против него прочих опасностей».(47) Под обращением, подписанным 14 июня 1920 года, стояло 160 подписей. ? монастырь в тот год не тронули. Но это была ли?ь отсрочка. Отсрочка до августа 1921 года. Об этом писал Борис Филиппов: «...В августе 1921 года в монастырь явилась тройка: потрепанная кожанка с маузером на боку, засаленная кепка быв?его учителя сельской ?колы Михайленко и прямые стриженные космы Серафимы Михайловны, старой боль?евички и председательницы женотдела. Кожанка, оказав?аяся уполномоченным ЧК т. Алферьевым, в сопровождении двух «гавриков» с винтарями, зацапала о.?ллария и дьякона о.Власия, и через три дня их поседев?ие от горя жены получили в ЧК только их одежду: красавца батю?ку и хилого дьяка списали в расход... А игуменье, когда-то важной, сановитой, властной, Серафима Михайловна просипела: - Вот что, гражданка, как тебя там! Чтоб к завтрему и духа ва?его тута не оставалося бы. - А куда ж нам, госпожа-товарищ начальница, - привычно круглым голосом, но с остекленев?ими от ужаса глазами пропела игуменья, - куда же нам деться прикаже?ь? - Куда хо?ь. Хочь к чертовой матери! Да смотри у меня, вещей чтоб, кроме носильного платья да чего на себе унести смогете, - ни-ни! Тута мы детскую колонию раздрючивать будем... Целый день бегали монахини и послу?ницы по монастырской слободке, ища пристанища и работы — какой ни на есть. А наутро отряды войск ЧК и милицейские оцепили монастырь. Кто из монахинь был помоложе — сигал через стену в слободку, заранее перекинув вещи поценней, конечно, в местах слабой охраны. А старые монахини гуртом валили через святые ворота, где сосредоточилась боль?ая часть воинской силы, и где мату?ек бесцеремонно обыскивали, обирали и выпускали в слободку ни с чем. Одна стару?ка монахиня припрятала под мы?ками три золотые монеты, но, проходя через Святые ворота, привычно-механическим жестом перекрестилась. Золотые со звоном покатились к ногам милиционера. - ??ь, вредная, скольки на обмане народа пота и крову?ки на?ей попила! — прикрикнул на старуху милиционер. А старуха-монахиня, о?алев?ая от страха, отчаяния и безнадежности, так и осталась стоять с бессмысленно раскрытым ртом и заплаканными глазами; потеряны были последние средства к существованию...(48) Затем началась вакханалия, когда ру?или храмы и огромное хозяйство монастыря, преследовали вчера?них послу?ниц и монахинь, когда ухоженное место с рощами и прудами, криницами и святыми родниками превращали в отхожее место. Стон стоял над некогда святым местом. Проклятье варварам и сегодня витает там, ибо не было искупленья за содеянное. Устроенный здесь детский приют имени Октябрьской революции в голод 1921 года превратился в место массовой гибели детей, родители которых погибли в Гражданской войне. Не принес людям покоя и радости устроенный затем здесь дом отдыха, ибо проклятье продолжало висеть и над ним. Не приносит радости и покоя это место и сегодня?ним больным психиатрической больницы... Хотя в Ставрополе продолжали действовать церкви и храмы, в 1920 году были закрыты все домовые церкви - при упраздненных гимназиях, духовной семинарии и училище, епархиальном женском училище, при больницах и тюрьме. ? это - несмотря на просьбы служащих этих учреждений не закрывать духовные центры. В Госархиве сохранились подобные просьбы в виде заявлений и обращений. «Мы, нижеподписав?иеся, служащие психиатрической больницы города Ставрополя, - говорится в одном из таких обращений, - имеем честь заявить, что на общем собрании больницы 4 апреля 1920 года мы единогласно высказались за желательность сохранения церкви в честь Св. Александра Невского при больнице. Во-первых, потому что отдаленность больницы от города делает для нас затруднительным посещение богослужений и совер?ение треб в городе; во-вторых, потому что для многих ду?евнобольных, с которыми мы работаем, посещение церкви является при их замкнутой жизни единственным уте?ением...».(49) Но все эти призывы не были услы?аны новой властью, изначально считав?ей Русскую православную церковь контрреволюционной, а духовных пастырей - врагами социалистического государства. Вслед за закрытием «домовых» церквей и ?оанно-Мариинского монастыря настала очередь прочих православных храмов Ставрополя. Правда, делалось это не спе?а и растянулось до 30-х годов - пик антирелигиозного разбоя. ?стория закрытия церкви Св. Варвары Великомученицы на старом Варваринском кладбище города, где были похоронены многие участники Кавказской войны, декабристы, писатели, купеческие династии, началась в 1921 году. Газета «Власть Советов» от 28 сентября сообщила, что местными властями был проведен обыск в церкви Св. Варвары в Ставрополе, где были обнаружены медикаменты - аспирин, хинин и др., деньги и два револьвера, спрятанные за иконой. ? хотя ктитор церкви Василий П?еничный, которому принадлежала коробка с лекарствами и неболь?ая сумма денег, утверждал, что оружие кем-то подложено, он был незамедлительно приговорен к выс?ей мере - расстрелу. Настоятель церкви ?ван Архангельский и дьяк Николай Куцев были приговорены к разным срокам принудительный работ. Вслед за этим под нажимом местного ГПУ церковнослужителей Варваринской церкви и всех еще действующих церквей и храмов города начали принуждать отказаться от вероучения опального Патриарха Московского и Всея Руси Тихона и становиться на платформу «Новой церкви», еще именуемой «обновленческой», стоящей за «социалистическую революцию». Это был искусно организованный властями политический ход, нацеленный на раскол Русской православной церкви отступниками, надолго став?ими марионетками как советской власти, так и созданного «Союза воинственных безбожников». Между «живоцерковниками» и «тихоновцами» как в Ставрополе, так и по всей России, началась борьба как в вопросе обрядовой стороны, так и в отстаивании церквей и храмов. Как сообщает архивный документ, в Ставрополе разгорелись настоящие сражения, пере?ед?ие в драку, по отстаиванию здания Даниловской церкви у одноименного Даниловского кладбища. Тихоновцы оказались победителями, но тут появилась милиция и арестовала из последних «главных зачинщиков беспорядка». «Власти стали на сторону «обновленцев», - сообщает архивный документ, - арестовав «тихоновцев» и обвинив их в захвате церкви и устройстве своих обрядов.(49) Дело принимало серьезный оборот, так как «тихоновцы» попадали под статьи советского Уголовного кодекса 77 и 125, но в силу того, что «обновленцев» на сходах осудило боль?инство Старого Фор?тадта, власти дело прикрыли, отпустив арестованных. Но уже скоро боль?инство церквей и храмов Ставрополя, в том числе старый и новый кафедральные соборы - Троицкий и Казанский, оказались в руках противников патриарха Тихона. ? роль кафедрального собора пере?ла к Варваринской церкви, возглавляемой «тихоновцем» ?оанникием (Петровым). Вне?не несколько суровый и немногословный, в темной рясе с массивным крестом, с боль?ой белой бородой и узловатой палкой в руке - таким он запомнился современникам. Выпускник Ставропольской духовной семинарии и Казанской духовной академии, человек высокодуховный и светски образованный, он благодаря не только академическому образованию, но и организаторским способностям и высоким личным моральным устоям сумел вернуть к «тихоновцам» все церковные общины с духовенством, кроме кафедрального Казанского. ? вот тогда, с согласия местоблюстителя Патриар?его престола митрополита Сергия (временного главы Русской православной церкви) Варваринская церковь была переведена в положение кафедрального собора. За пять лет митрополитом Сергием было направлено в Ставрополь ?есть епископов - Евсевий, Дмитрий, ?ннокентий, ?ринарх, ?ннокентий и Арсений, которые через какое-то время «убирались» местным ГПУ. Так что их функции, по существу, при?лось выполнять ?оанникию Петрову. За эту деятельность он был тайно отмечен митрополитом Сергием палицей и митрой. Летом 1921 года был основан Всероссийский комитет церковной помощи голодающим. Все собранные средства он передал государству. 19 февраля 1922 года за подписью патриарха Тихона вы?ло особое воззвание к церковноприходским общинам страны: «Желая усилить возможную помощь вымирающему от голода населению Поволжья, мы на?ли возможным разре?ить церковноприходским общинам жертвовать на нужды голодающим драгоценные церковные укра?ения и предметы, не имеющие богослужебного употребления». Ставропольский епископ Дмитрий, выполняя обращение патриарха Тихона, также обратился к церковным общинам епархии с пожеланием передавать государству на борьбу с голодом серебряные и золотые укра?ения, открывать при церквах столовые и чайные для голодающих, начать сбор пожертвований с прихожан. Но ре?ением президиума ВЦ?Ка в январе 1922 года началось насильственное изъятие из церквей, храмов, соборов и монастырей всех ценностей, в том числе и служебных церковных предметов. В стране начались волнения, когда сами голодающие верующие не давали грабить храмы. В официальной печати все эти события извращались и фальсифицировались. Так, ставропольская газета «Власть Советов» в апреле 1922 г. за № 616 и № 596 сообщала, что в городе Шуе ?вано-Вознесенской губернии «...во время изъятия ценностей в местном соборе собралась огромная толпа людей, препятствующая изъятию. Милиция арестовала несколько участников, преданных суду. К расстрелу были приговорены четыре человека - два священника (Светозаров и Рождественский) и двое ярых врагов советской власти (Языков и Похлебкин). Между тем сегодня достоянием общественности стало секретное письмо Ленина по событиям в Шуе, где он писал местным товарищам: «...Я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое ре?ительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы оно не забыло его в течение нескольких десятилетий». Об этом же секретном предписании Ленина подробно рассказал Вл.Солоухин в книге «При свете дня» (М. 1992 г. стр. 53-57). Далее он пи?ет во что вылились ленинские указания в некогда богомольной России: «До революции в России было 360000 священнослужителей, 4 духовные академии, 58 семинарий, 1250 монастырей, 55 173 православных церкви и 25 000 часовен, 4 200 католических храмов, 25 000 мечетей, 6 000 синагог и более 4 000 молитвенных домов. К концу 1919 года осталось в живых 40 000 священников. В книгах о том времени против каждого имени - род его мученической кончины. Читаем: «утоплен», «исколот ?тыками», «избит прикладами», «заду?ен епитрахилью», «прострелен и заморожен», «изрублен саблями», а чаще всего «расстрелян». Причем встречается: «сам себе рыл могилу», «утоплен после долгих мучений», «после жестоких мучений»; встречаются пояснения, за что принял тот или иной служитель церкви лютую смерть: «за проповеди», «за колокольный звон», «за отказ сражаться в армии красных против сибирских войск». В 1921 году ликвидированы 722 монастыря. После декрета об изъятии церковных ценностей про?ли массовые процессы в Москве и Петрограде. По суду было расстреляно белого духовенства 2691, мона?ествующих мужчин - 1 962, монахинь и послу?ниц - 3447. Помимо этого, без суда погибло еще не менее 15 000 белого и черного духовенства». Одним из великомучеников Русской православной церкви и обличителей антинародного боль?евистского режима был коренной ставрополец, имя которого некогда было известно всему православному миру - протопресвитер о. Михаил (Польский). Отец Михаил родился в 1891 году. После окончания Ставропольской духовной семинарии в 1914 году, выбирает стезю миссионера. В 1920 году, приняв священство, поступает в Московскую духовную академию. После ее закрытия становится с благословения патриарха Тихона иереем Московской Петропавловской церкви. Но ненадолго. Вскоре он становится одним из первых узников Соловецкого концлагеря. В 1926 году он уже ссыльный в Усть-Сысольске Зырянского края. Получив освобождение в 1930 году, ре?ает бежать за границу. С группой контрабандистов ему удалось из Азербаджана добраться до Персии. В этом переходе было все: «погоня пограничников, подкуп, стрельба. Но остался жив, - писал он позже, - и пою Богу моему дондеже есмь». Наконец о. Михаил добирается до святого града ?ерусалима в Русскую Духовную миссию с митрополитом и первоиерархом Русской зарубежной церкви Анастасием. Затем он перебирается в Англию. Здесь на протяжении 10 лет пи?ет начатую еще в ?ерусалиме книгу «Очерк бежав?его из России священника» и боль?ой труд «Каноническое положение Выс?ей Церковной власти в СССР и за границей», опубликованный в Свято-Троицком монастыре города Джорданвилла (США). В 1949 году о. Михаил публикует первый том трехтомника «Новомученики земли Русской» - о жертвах ГУЛАГа. Книги эти стали обвинительным документом палачам и всему тому трагическому времени. Как тут не вспомнить высказывание русского мыслителя В. ?льина, писав?его в книге «Религия революции и гибель культуры»: «Революция на путях своего самоутверждения уничтожала, искореняла и калечила все, что так или иначе было связано с бытом России, ее культурой и религией, особенно православием. ЧК, Соловки, ГУЛАГ стали конкретным выражением самоутверждения со¬ветской власти в ее предельной форме революционной диктатуры». (В. ?льин. Париж, 1987, с. 19, 57-58). Между тем уничтожение церковнослужителей, центров православия, и прочих вероисповеданий на периферии первоначально ?ло не так, как того хотел бы вождь мирового пролетариата. Так, в Ставрополе были закрыты ли?ь домовые церкви, богадельни, братства. Более «спокойно» проходило и изъятие церковных ценностей, накопленных в том же Ставрополе за долгие десятилетия его истории. Как писала газета «Власть Советов» в № 622, на май 1922 года из церквей Ставрополя было изъято 20 пудов 21 фунт и 86 золотников серебряных изделий. С начала нэпа гонения на церковь утихли, что давало надежды на возрождение православия. В 1925 году новый настоятель церкви св. великомученицы Варвары о. ?оанникий обратился к местным властям с программой возрождения закрытой духовной семинарии. Но уже скоро он попадает на две недели в подвалы ГПУ, разместив?егося в быв?ем доме генерала Гукасова (сегодня противочумный институт на ул. Советской - Г.Б.). Затем последовали обыски, новые аресты уже на месяц, полгода, около года и, наконец, высылка на три года, обернув?аяся ?естью, в поселок Тогур на р. Оби. Отсюда он пи?ет письма домой - за неимением бумаги на бересте. Письма эти сохранились у его млад?его сына, зерновика, кандидата сель-хознаук Глеба ?оанникеевича Петрова, передав?его их в Буденнов-ский и Ставропольский музеи краеведения. После ?естилетнего пребывания в таежной глу?и без всяких средств к существованию и без постоянной кры?и над головой о. ?оанникий, так и не получив разре?ения вернуться в Ставрополь, на?ел приют в Западном Предпамирье в поселке Гарм, на Катта-Курганской метеорологической станции... Уже после окончания Великой Отечественной войны о. ?оанникию при?ло от митрополита Ставропольского и Бакинского Антония (Романовского) пригла?ение возглавить возрождаемую Ставропольскую духовную семинарию. Но оно при?ло сли?ком поздно. Потеряв здоровье в Нарымском крае, о. ?оанникий угасал, как одинокая свеча, в чужом краю. Его сердце перестало биться в 1945 году. Где-то там погибла и его бесценная рукопись по истории пра¬вославной церкви на Кавказе, над которой он работал всю жизнь... Между тем в Ставрополе вслед за о. ?оанникием на поселение в Сибирь были отправлены практически все настоятели церквей и храмов. Еще более стра?ная участь ждала ставропольских еписко¬пов, начиная с Евсевия и Дмитрия, оказав?ихся в Соловецком монастыре, превращенном боль?евиками в огромный лагерь смерти, в том числе для «отцов церкви». «. Когда в елей Неугасимой лампады каплет кровь, ее пламя вздымается ввысь, блистая и сияя всеми переливами небесной радуги - знака обета Вечной Жизни. Оно как крыло серафима. Терновый венец сплетается с ветвями Неопалимой Купины и ее свет - с пламенем горящей в лампаде крови. Подвиг торжествует над страхом. Вечная жизнь Духа побеждает временную плоть. Безмерное высится над мертвым, смертию смерть поправ. Так было на Голгофе ?ерусалимской. Так было на Голгофе Соловецкой, на острове - храме Преображения, вместив?ем Голгофу и фавор, слив?ем их воедино.»50 Эти строки из книги на?его земляка Бориса Ширяева «Неугасимая лампада», тайно написанной им на Соловках и в 1954 году опубликованной в издательстве им. Чехова в Нью-Йорке, затем переизданной в 1991 году в московском издательстве «Столица». Эта книга поставила автора в один ряд с Евгенией Гинзбург («Крутой мар?рут»), Олегом Волковым («Погружение во тьму»), Львом Разгоном («Непридуманное») и др. ?стория Соловецкого лагеря особого назначения на?ла отражение во втором томе «ГУЛАГа» («Архипелаг возникает из моря») Ал. Солженицына, написанном им на основе воспоминаний остав?ихся в живых быв?их зэков. Борис Ширяев писал на основании им виденного, что позволило ему более глубоко и всесторонне раскрыть эту стра?ную страницу на?ей истории. Вот ли?ь одна из страницы книги «Неугасимая лампада», воспроизводящая тайную панихиду на Соловках у скита Креста-на-крови, отслуженная отцом Никодимом по «убиенному Царю-?скупителю и всей его семье», в которой, видимо, принимали участие и сосланные сюда ставропольские епископы Евсевий и Дмитрий: «...О ком говорят слова молитвы? Не о тех ли, кто беззвучно ?епчет их? Кто стоит здесь, в лесной храмине, у каменного креста, на неостыв?ей крови? Живущие или тени живущих, у?ед?ие в молчание, в тайну небытия? Без возврата в жизнь? ... Это стоят не люди, а их воспоминания о самих себе, память о том, что оторвано с кровью и мясом. В памяти одно - свое, отдельное, личное, особое для каждого; другое - над ними стоящее, общее для всех, неизменное, сверхличное. Россия, Русь, великая, могучая, единая во множестве племен своих, - ныне поверженная, кровоточащая, многострадальная. - Упокой, Господи, ду?и усоп?их рабов твоих! Отец Никодим почти ?епчет слова молитв, но каждое слово его звучит в у?ах, в сердцах собрав?ихся на поминовение ду? мучеников сущих и грядущих принять свой венец... - Отец Никодим, иерей в рубище и в на одну ли?ь ночь вырванной из плена епитрахили, поет беззвучно святые русские песнопения, но все мы слы?им разливы невидимого неведомого хора, все мы вторим ему в своих ду?ах. - Николая, Алексея, Александры, Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии и всех, кто с ними, живот свой за Тя, Христа, положив?их... Отец Никодим кадит к древнему каменному кресту, триста лет простояв?ему на могиле мучеников за русскую древнюю веру. ?х имен не знает никто. ?мена же их ты, Господи, Веси! Ладан дали обступив?ие церковь-поляну, полные тайн соловецкие ели. Они - стены храма. Горящее пламенем заката небо - его купол. Престол - могила мучеников. Стены храма раздвигаются и уходят в безбрежье. Храм - вся Русь, Святая, Неистребимая. Вечная! Здесь - на соловецкой лесной Голгофе - алтарь этого храма. В робко спускав?емся вечернем сумраке догорали огоньки самодельных свечей. Они гасли един за другим. На потемнев?ем скорбном куполе ласково и смиренно засветилась первая звезда. Неугасимая Лампада перед вечным престолом Твоей жизни... Двадцать два соловецких каторжника в тот час молений о погиб?их были с тобой, Русь, в бесконечной жизни твоей...»(51) Книга Бориса Ширяева «Неугасимая лампада», рассказав?ая о муках и страданиях, гибели тысяч и тысяч узников Соловков, в том числе «отцов церкви», одновременно показала всему миру, что никакое насилие не в силах погасить огонь веры, из искр которого вновь разгорится русское православие. Между тем в Ставрополе вслед за изгнанием священников и епископов началось разру?ение самих церквей и храмов, как правило, «по требованию рабочих и служащих промы?ленных предприятий города». Так, газета «Власть Советов» от 24 декабря 1929 года писала: «По городу проходит ряд собраний, единогласно выносящих постановления о закрытии городских церквей и передаче их под культурные учреждения. Так, общее собрание работников пивоваренного завода, хлебопекарни, ГорПО и учащиеся девятилетки обращаются в горсовет с ходатайством о закрытии Варваринской и Архиерейской церквей и передаче их под клубы. Собрание трудящихся армян Ставрополя, происходив?ее на днях в армянском клубе, постановило закрыть Армянскую церковь и передать ее под ?колу. Рабочие завода «Красный металлист» требуют закрытия Лавочной и Армянской церквей и закрытия Андреевской церкви по Лермонтовской улице (сегодня ул. Дзержинского - Г. Б.)». Местные власти, старанием которых и проводились подобные «собрания», тут же принимали ре?ения: «Президиум городского Совета, заслу?ав ходатайство текстильной фабрики и Союза строителей о закрытии Лавочной (церкви Спаса-Преображения на Николаевском проспекте - Г.Б.) и Архиерейской церквей (Крестовоздвиженской церкви на быв?ей Архиерейской улице, сегодня - Г. Голенева - Г.Б.) и передаче их под курсы Ц?Да по переквалификации безграмотных членов Союза, постановил согласиться с мнением рабочих города». К концу 20-х годов все церкви и храмы Ставрополя, за исключением Успенской церкви у Ярмарочной площади, были закрыты, как и места других вероисповеданий. Так, президиум Ставропольского окружного исполнительного комитета от 13.04.1930 года принял постановление «О ликвидации синагоги в гор. Ставрополе»: «Принимая во внимание настоятельные и неоднократные ходатайства еврейского населения, обращенные в советские организации, и учитывая постановления общих собраний граждан, принятые почти единогласно (за исключением 6-8 человек), о закрытии синагоги, Президиум О?Ка в соответствии со ст. 36, 37, 38-41 декрета ВЦ?К и СНК от 8 апреля 1929 года постановляет: синагогу гор. Ставрополя как молитвенное здание ликвидировать с обращением ее под культурно-просветительское учреждение. Настоящее постановление сообщить Окрадмотделу для объявления уполномоченным группам верующих, заключающим договор на бесплатное пользование синагогой, и представить на утверждение Крайисполкомом». 5 декабря 1931 г. был взорван храм Христа Спасителя в Москве. Гром этого взрыва должен был показать, что Бог изгнан из СССР, а по плану первой безбожной пятилетки его имя к 1 мая 1937 года должно было исчезнуть навсегда из языка советских людей. К концу 30-х годов практически все православные церкви и храмы города Ставрополя (тогда Воро?иловска) или были полностью разру?ены, или перепланированы под склады, архивы и пр. Первым был разобран старый кафедральный Троицкий собор, где некогда на службах были многие и многие выдающиеся сыновья России, такие, как Михаил Юрьевич Лермонтов и Александр Сергеевич Грибоедов, Александр Сергеевич Пу?кин... В 1937 году из камня сломанного собора здесь же построили ?колу, разру?енную в период временной оккупации города. Сегодня на этом месте находится гостиница «?нтурист». С лица земли был снесен пятикупольный Софиевский храм в районе сегодня?ней медакадемии. Такая же участь постигла Варваринскую церковь, Лавочную, или Спасскую, церковь Св. Георгия, Св. Данилы Столпника, Св. Евдокии, Преображения Господня, Св. Дмитрия Чудотворца и прочие. В самом конце 30-х годов настала очередь и кафедрального Казанского собора на Крепостной горе, разобранного по каме?ку. В городе осталась ли?ь одна действующая церковь в честь Успения Пресвятой Богородицы... Свои действия по уничтожению православных центров местные власти пытались обосновать обнаружением «заговора» церковнос¬лужителей против советской власти. Так, исследователь из Армави¬ра Н. Б. Беликова писала: «...В январе 1938 года сотрудниками ОГПУ Северо-Кавказского края в ряде районов Кубани, Дона, Ставрополья, Черноморья, Терека и Дагестана была «вскрыта» «монархическая церковно-повстанческая организация», руководство которой осуществлялось нелегальным «Южно-Русским Синодом». Последний якобы являлся преемником быв?его Временного выс?его Церковного Управления на Юге России, созданного по инициативе А. ?. Деникина (проводился в Ставрополе в мае 1919 года - Г.Б.). В Ставрополе (Воро?иловске) 30-х годов в обливании грязью православной церкви и ее отцов особенно усердствовал Штейнбук. Это у?аты клеветнической писанины на страницах газет «Власть Советов», «Орджоникидзевская правда», «Молодой ленинец». Это антирелигиозные «лекции и беседы» на встречах с рабочими, служащими, учащимися. Это митинги и ?ествия с оскорбительными лозунгами, «часту?кам и злобствующими речами против «опиума народа», в том числе у последнего сохранив?егося храма города - Успения Пресвятой Богородицы. Это, наконец, бесконечные доносы в НКВД, не только на еще остав?ихся в живых церковников, но и тех, кто ходит в церковь. Доносы эти попадали к замам НКВД -Аптекману и Шапиро, которые давали им «ход». В этом активно усердствовала и зам. горисполкома мадам Бер?тлинг. Как в Ставрополе, так и во всех селах и станицах Ставрополья ру?ились великолепные храмы и церкви, а их настоятелей в товарняках гнали в бесчисленные гулаговские лагеря. ? так было везде на некогда богомольной России. Как писал тот же Григорий Климов в книге «Красная кабала» (Краснодар, ООО «Пересвет», 2002 г., стр. 466-469) - «1 мая 1919 г., в День международной солидарности трудящихся Ленин подписывает документ, требующий «расстреливать беспощадно и повсеместно тех, кто молится Богу». Между тем Сталин, как бы спохватив?ись, пытается приостановить поголовное истребление священнослужителей, о чем пи?ет тот же Климов: «Об уничтожении русского православного духовенства свидетельствует еще один найденный мной документ. Это адресованная Берии выписка из протокола № 88 заседания Политбюро ЦК от 11.11.1939 г.: «По отно?ению к религии, служителям русской православной церкви и православноверующим ЦК постановляет: 1. Признать нецелесообразным впредь практику органов НКВД СССР в части арестов служителей РПЦ, преследования верующих. 2. Указание тов. Ульянова (Ленина) от 1 мая 1919 г. за № 13666-2 «О борьбе с попами и религией», адресованное председателю ВЧК т. Дзержинскому, и все соответствующие инструкции ВЧК-ОГПУ-НКВД, касающиеся служителей РПЦ и православноверующих, - отменить... Секретарь ЦК ?. Сталин». Но это не значит, что были сделаны какие-то послабления в отно?ении Русской православной церкви и всех, кто верил в Бога. Примером тому может стать продолжающаяся борьба со всеми церковными обрядами. Так, обряд крещения уже в конце 20-х советских годов был не только признан контрреволюционным, но и подвергался гонениям. Коммунисты пытались его заменить на «октябрины», «звездины». Был даже разработан ритуал, при котором новорожденного в строгой последовательности поздравляли: октябренок, пионер, комсомолец, коммунист, «почетные родители» из тех же самых «товарищей». Запрещалось даже писать о «старорежимном крещении», когда цензура запретила «Муху-Цокотуху» К. Чуковского за пропаганду именин. Но если последние торжества еще оставались живыми в замордованном народе, то день ангела был стерт из народной памяти. «?стория есть разум нации», - писал Гегель. ?стория искоренения православия в России - трагедия и позор нации. Но, как писал Борис Ширяев в книге «Неугасимая лампада», никому не удалось зату?ить те лампады, свет которых с последующими годами все более разгорался, указывая путь из атеистического мрака в возрождающуюся Россию. Сегодня вновь возрождаются храмы и церкви, монастыри и скиты, вновь звон колоколов слы?ен как в Ставрополе, так и на бескрайних просторах Отечества. Но сколько мук и страданий, сколько загубленных жизней и сломанных судеб было положено на алтарь веры. Однако мы и сегодня не слы?им покаяния от партии, став?ей виновницей беззаконий. ? не только покаяния, но и желания поставить хоть один православный крест над могилами замученных, возродить на деньги партии хоть один православный храм... «Курай - хлеб голодных» Летом 1921 года в районах Поволжья, Приуралья, Крыма и Кавказа, а также части Украины засуха уничтожила боль?инство посевов. К зиме и весне 1922 года голод охватил свы?е 20 млн. человек, то есть почти четвертую часть населения страны. На Ставрополье, как и на Северном Кавказе, несмотря на засуху, благодаря имеющимся у крестьян запасам зерна то время можно было пережить. Но наложенная на Ставропольскую губернию контрибуция, или так называемая продразверстка, более чем в 30 млн. пудов зерна привела к голоду. В журнале «Родина» за 1990 г. № 10 с. 59 было опубликовано письмо некоей Нины своему дяде: «Вы такой оптимист, верите в то, что достаточно быть здоровым и живым, а в остальном - «всяк человек кузнец своего счастья». Ой, как мы рань?е в это верили... А у нас голод, люди мрут как мухи: хоронят не единицами, а возами, 50-60-70 человек сразу в одну яму. Собаки их разрывают и на этой основе бесятся... » Крестьяне всеми силами сопротивлялись продразверстке. В ответ член Ставропольского губревкома О. Коминов грозит им стра?ными карами: «Каждый не выполнив?ий разверстку - слуга контрреволюции. Не выполнив?ий разверстку служит в руку кровососам, грабителям и палачам революции, отказываясь дать своей республике изли?ки. Эти злостные или малосознательные ослу?ники власти тем самым поддерживают мо?енничество и спекуляцию. Не выполнив?ий разверстку тем самым подводит своих односельчан, ибо разверстка выполняется за круговой порукой всего села или станицы. ? поэтому жестока и строга пролетарская власть к невыполняющим продо¬вольственную разверстку».(52) В январе 1921 года по всему Северному Кавказу был объявлен «красный продмесяц». Цель - выполнение всех разверсток на 100 процентов. 11 января через газету «Власть Советов» к населению ставропольской губернии обратился член Ревсовтрударма юго-востока России А. Бахутов: «Надо убедить крестьянство в необходимости выполнения полной разверстки, вместе с тем принудить кулачество сдать причитающийся с него хлеб и прочие продовольственные продукты. По Ставропольской губернии будут направлены ударные боевые группы, в распоряжение которых поступают на местах все продотряды и продагенты... Руководить этими ударниками будут уездные продсовещания, имеющие во главе боевые тройки. Упродсовещание и Губпродсовещание в продмесяц являются теми органами, которые призваны в боевом порядке развернуть вовсю продфронт. Боевые приказы продсовещания должны выполняться безоговорочно. Только при этих условиях возможно рас?евелить ставропольское крестьянство». «Тройки», «боевые приказы», «рас?евелить крестьянство» - и так далее, и тому подобное. ? все это были не просто слова. Это были очень конкретные действия. Но несмотря на это, продразверстка в период «красного продмесяца» не дала желаемых для боль?евиков результатов. Ставропольский губернский продовольственный комитет в середине 1921 года издает приказ № 286. «По отно?ению к волостям и селам, не выполнив?им разверстки, будет применяться поголовная реквизиция всех запасов, хлебных продуктов, не считаясь с потребностями самого населения. У лиц, злостно скрывающих запасы хлебных продуктов, кроме конфискации их, также будет конфисковано все принадлежащее им имущество...»(53) Угроза не действовала, а потому местные власти принялись за создание «продотрядов» во главе с «чоновцами» и «активистами». Одновременно к изъятию «изли?ков» зерна готовились и регулярные красноармейские части. «...Ввиду упорного сопротивления крестьянства к выполнению наложенных продразверсток, - говорилось в специнструкции Ставропольского губпродкома, - по всей губернии разбрасывается 17 ударных групп». Каждая «ударная группа» состояла из 250 пехотинцев, 50 кавалеристов при полном вооружении с пулеметами...»(54) Одновременно ударными продотрядами села и особенно казачьи станицы начали грабить регулярные красные части. Вот всего одно из архивных дел по станице Боргустанской: «26 марта по приказу вступив?его в станицу 1-го кавполка 39-й дивизии 20-й армии население сдало все имев?ееся как огнестрельное, так и холодное оружие. После этого у населения было отнято 35 ло?адей и сотни пудов зерна. 2 апреля станица была оцеплена 3-м кавалерийским полком 40-й Богучаровской дивизии. Никто из станицы в течение трех суток не выпускался на полевые работы. Полк начал проводить повальные обыски. При обысках было забрано много одежды, подчас совер?енно не нужной для красных, например, одеяла и простыни. Забирались деньги, обувь, черкески, пояса, уздечки и последняя одежда... 3 мая при?ла в станицу 1-я бригада той же 40-й дивизии и также реквизировала зерно: п?еницу, ячмень, овес, причем были забраны все остатки семенного посева и оставленный для семей хлеб. Ежедневно выгонялись до 200 подвод для обслуживания бригады. Кроме этого, забирались бесплатно брички, хомуты, в полях выпрягались ло?ади из плугов...».(55) Вот некоторые материалы о сопротивлении крестьян продраз¬верстке, обнаруженные в архивных отчетах частей особого назначе¬ния (ЧОН) в Ставропольской губернии: «В селе Надежда население относится к выполнению продна¬лога недоброжелательно... За невыполнение продналога бойцами ЧОНа производились «аресты и конфискации всех продуктов». Отно?ение крестьян к продотрядам оценивалось как «враждебное». Благодарненский уезд: «В с. Рагули разоружен отряд ЧОН, производящий грабежи и бесчинства». В с. Кугульта крестьянами, возвращав?имися из церкви, была сделана попытка «организовать протест против продполитики, после нескольких выстрелов красноармейцами продотряда в воздух толпа была разогнана». В с. Константиновском ревтрибунал приговорил к расстрелу гражданина Сурнева за сокрытие хлеба по продналогу».(56) Многие из трезвомыслящих членов партии били тревогу по поводу изъятия не только «изли?ек» зерна, но и семенного фонда. Так, секретарь Святокрестовского учкома ВКП(б) П. Прима написал записку Ленину во время проходив?его VIII Всероссийского съезда Советов, где сообщал, что наложенная на уезд продразверстка в 10 000 000 пудов на декабрь 1920 года выполнена на 3 200 000 пудов. Что делать далее? - вопро?ал боль?евистский секретарь. - Забирать семенное зерно, обрекая крестьян на их полное разорение, и тем самым ли?ить весенних посевов? На обратной стороне записки Прима вождь угнетенных написал: «Поступайте так же, как и рань?е поступали. В строгом соответствии с декретом Советской власти и ва?ей коммунистической совестью поступайте свободно, впредь так же, как поступали до сих пор». Ответ получился витиеватым и длинным, хотя ясен каждому - «Грабьте, как грабили рань?е!».(57) К осени 1921 года из Ставропольской губернии воинскими частями и продотрядами было собрано и отправлено в Москву около 32 млн. пудов зерна, практически все, что имелось у крестьян. В губернии начался голод. Голод стра?ный, какого не помнили старики. Уже к декабрю 1921 года в губернии насчитывалось, по официальным данным, 216 тыс. голодающих, а к маю 1922 года - уже 640 тысяч. По оценкам Американской администрации помощи (АРА), цифра голодающих превы?ала 766 тысяч человек, в том числе 140 тысяч детей. Это более 2/3 населения Ставропольской губернии.(58) Люди ели листья, траву, солому, ?куры животных, ко?ек, собак, сусликов, ворон... Ставропольский писатель Тихон Холодный написал в стра?ный 1922 год стихотворение «Курай - хлеб голодных». Вот отрывок из него: «Вы еще не слыхали, что значит курай? Это - жесткий бурьян, обходимый верблюдами, Но сейчас он сбирается целыми грудами, ? в размолотом виде идет в каравай. Вы видали такой? При помоле стирается Он в о?метья и пыль, портя все жернова: «?м бы в пору молоть, вот такая трава!» - Шепчет мельник с досадой и крепко ругается... В этом стра?ном краю сел не стало давно; Мертвоголая степь, вся покрыта кочевьями, Люди рыщут, как звери, в кустах, под деревьями, ?щут пищи, еды.. , а какой, все равно! Скот иль сдох, или съеден... местами до падали, Люди падали... » Все возрастающие размеры приобретало людоедство, когда матери поедали своих детей или наоборот. Людоедов хватали и безжалостно расстреливали, но их становилось все боль?е. «Мы видели стра?ный голод, - писал на? земляк писатель Борис Филиппов. - Я был в 22 году членом комитета молодежи по борьбе с людоедством. ? вот в селах, когда до?ло до людоедства, люди сходили с ума, варили и съедали своих покойников, а иногда убивали и съедали еще живых. ? людоедов расстреливали... Я никогда не забуду эти вымирающие села. Например, в станице Лабинской на Кубани, где было до того тридцать пять-сорок тысяч жителей, осталось в результате голодного года тысяч пять. Забитые дома, дети умирают на улицах...».(59) Газета «Власть Советов» от 4 апреля 1922 г. № 859 писала о просьбе жителей х. Русского: «В Гублеском гор. Ставрополя от имени граждан хутора Русского Михайловской волости Ставропольской губернии о разре?ении снимания коры с деревьев для употребления в пищу. Так как население хутора около 700 ду? и хлеба ни у кого нет. ? питаться нечем. Просим разре?ения в указании места для снимания коры через местного лесничего Пантелея Бабенкова». Ставрополь, центр голодающей губернии, мог рассчитывать только на свои скудные запасы, остав?иеся на реквизированных купеческих складах и мельницах. Часть их по?ла на прикорм военных и советского чиновничья, часть разворовывалась, а что оставалось для выпечки хлеба, разбавлялось различными суррогатами. ? вот этот так называемый хлеб по карточкам, ничтожного веса, стали продавать трем категориям жителей города. Вчера?ним буржуям, попам и прочим «паразитам» карточки не выдавались. На местных базарах еще можно было купить продукты, но за баснословные цены. Продавался и хлеб: из разных сортов муки, из муки и кукурузы, кукурузы и жмыха, кукурузных початков и курая, мучной пыли и просяной половы, молотых костей и коры деревьев... Борис Филиппов в книге «Всплыв?ее в памяти» донес до нас стра?ную картину голода в Ставрополе: «Остановился он в Ставрополе случайно (профессор С.А. Цветков из С.-Петербурга - Г.Б.), проездом в Закавказье. Остановился потому, что где-то под Тихорецком в поезде, наполненном, как сельди в бочке, ме?очниками и безнадежно мечущимися по всей Руси голодающими, его обворовали до нитки. У него остались случайно затеряв?иеся в кармане несколько пачек сахарина. А так как в том же поезде-дикобразе, где даже кры?и и буфера были облеплены на¬одом, он услы?ал, что сахарин можно продать с наиболь?ей выгодой в Ставрополе, он ре?ил остановиться на недельку-другую в на?ем неведомом ему дотоле городке. ... Толкучка на городском базаре Ставрополя в начале 1922 года являла собой целую галерею осколков разбитого вдребезги старого мира. Вдова министра с обвис?ими складками когда-то тучного тела, кое-как замотанного в старый облез?ий салоп без подкладки, сиплым басом расхваливала свой товар - по?тучно продавав?ееся печенье, издавав?его острый запах несвежего бараньего жира. Прихрамывал недобитый судейский генерал, тщетно умоляв?ий приезжих мужиков и местных нэпманов купить у «него за фунт муки мраморную статуэтку Гебы и старую керосиновую лампу с бронзовой египетской рабыней у малахитовой колонки. Нэпманы со свиными глазками щелкали маленькую Гебу по нагим мраморным грудям, хохотали, матерщинничали, но покупать не покупали...».(60) На фоне все разрастающегося голода в губернии и Ставрополе деятельность АРА - Американской администрации помощи - по спасению от неминуемой смерти тысяч и тысяч людей, в том числе детей, была последним лучом их надежды. «Американская администрация помощи, - сообщает архивный документ, - ставит себе только одну задачу: оказать посильную помощь русскому народу, главным образом голодающим, больным и особенно детям».(61) Деятельность Американской администрации помощи в Ставропольской губернии началась с 18 мая 1922 года, в наиболее стра?ное голодное время, когда людьми было съедено практически все, что можно было съесть. С того времени в губернии было открыто 105 столовых, питание выдавалось 25 детским домам и двум детприемникам. Здесь питание получало 41 816 человек - взрослых и детей. Только в Ставрополе АРА открыла ?есть питательных пунктов, где в день отпускалось до 70 обедов в каждом. Одновременно в городе через распределительные пункты отпускалась мука п?еничная и кукурузная, поро?ковое молоко и сахар, жиры, какао и др. Как явствует из документов, только с мая по июль 22 года АРА израсходовала на питание: белой муки - 6 230 пудов, кукурузной муки и зерна - 10 500 пудов, какао - 252 пуда и пр. В советской исторической литературе сам факт американской помощи или замалчивался, или искажался. Так, попытка американцев определить действительные мас?табы голода в России, в том числе и на Ставрополье, расценивалась ОГПУ как ?пионаж. О деятельности АРА в Ставрополе в своих письмах ко мне в какой-то мере рассказал сын репрессированного настоятеля Варваринской церкви - Глеб ?оанникиевич Петров: «...АРА в Ставрополе распределяла продукты питания для всех, но местные власти делали все возможное, чтобы для вчера?ней буржуазии, купечества, духовенства и офицерства ничего не попадало, в том числе и для голодающих детей. Но к нам, а мы тогда жили по сегодня?ней улице Спартака, неоднократно наведывался из АРА боль?ого роста армянин по фамилии Манукян. Он приносил желтоватую на цвет американскую муку, сахар, макароны, правда, понемногу. Потом он исчез. Мы съели все на?и скудные запасы, а надеяться на помощь от власти не приходилось. Вечером в Страстную субботу мама сказала нам, детям, а нас было четверо, что завтра вставать будем как можно позже, так как есть совер?енно нечего. Но уже под самую ночь в двери постучали, и при?ел тот самый армянин. Он принес два фунта белой американской муки, несколько яичек, немного сахару и пригор?ню творога, что позволило маме приготовить пищу к разговлению. Как говорил папа, Манукян был представителем армянской церкви и помогал нам по ее заданию тайно от местной власти...».(62) ?менно в те дни в городе проходил открытый суд над быв?им семинаристом, украв?им у представителей АРА два фунта американского сахара. Виновного как представителя духовенства приго¬ворили к расстрелу. При этом прокурор, как бы оправдывая при¬говор, обращаясь к многочисленной аудитории, проговорил: «Что скажут американские рабочие о факте воровства?» На это адвокат, известный правозащитник Манжос-Белый, позже отравленный в ГУЛАГ, резко ответил: «Скажут, что в России дорог сахар, но не дорога человеческая жизнь».(63) Луч?е всего о том стра?ном периоде истории Ставрополя рассказал чудом сохранив?ийся дневник быв?его преподавателя математики Ольгинской женской гимназии Кусакова, найденного мертвым на плитах тротуара быв?его Николаевского проспекта 20 апреля 1922 года: «4 декабря 1921 г. Сегодня моя хозяйка сказала, что из города исчезли все мы?и и крысы. А народная мудрость гласит, что мы?и всегда исчезают из того края, в котором будет голод. 9 января. Хлеб уже по 15 тысяч за фунт. Странно, какая-то тяжесть в руках и ногах. Обедать приходится редко. Ночью не спится. За стеной мяукает голодный котенок. Спать не дает. 17 января. На базаре появились жмых и бобы. Хлеб стоит свы?е миллиона за пуд. 3 февраля. Развилось всюду стра?ное воровство. По ночам грабят прохожих на улицах, да и в домах. 12 февраля. На улицах все боль?е изможденных лиц. У меня рожа стала такая вытянутая, хоть святых выноси. ? как озверели люди. Видел такую картину - возчики с фур снимали жмых, вдруг одна баба стащила плитку жмыха и побежала прочь. Ее догнали и избили кнутами насмерть. Как она визжала. А люди стояли и спокойно смотрели. 28 февраля. Сегодня сдох от голода котенок. 12 марта. Чего только у нас не едят! Все, что можно жевать, жуют: курай, дерево, траву, кожу. Скоро и я перейду на это питание. 22 марта. Скитаюсь по улицам. Оборвался, спазмы голода сводят желудок. Никто ничего не дает. Должно быть, сами голодны. 2 апреля. Стащил у одной чаевницы булку, бежали за мной, но удрал. Как хоро?о быть сытым хоть на миг! 7 апреля. Болит мое сердце, и в глазах темно. Поглядел в лужу воды. Неужели это оброс?ее, с дикими глазами лицо - мое? Не может быть! 12 апреля. Скитаюсь, как волк. ?, странно, не чувствую страданий голода, а вот сил нет. ? все во мне дрожит. Скоро конец. А там - нирвана. Я рад... 19 апреля. Шесть дней ничего не ел. Ноги еле двигаются. А что там? Впрочем, я на пороге разгадки...».(64) Как вспоминала моя родная тетка, дожив?ая до 97 лет, Федосья Максимовна Беликова: «...Уже находясь на пороге голодной смерти, многие тащились на городские кладбища, уте?ая себя мыслью, что будут погребены там, у могил своих предков, рядом с Божьим храмом, а не окажутся на городской свалке». Особенно ужасным было положение беспризорных детей, трупы которых находили повсюду - на чердаках бро?енных и развалив?ихся домов, подвалах, водопроводных колодцах, той же городской свалке. Боль?евистская газета «Власть Советов» писала: «На каждом ?агу встречаем детей и подростков беспризорных, оборванных, грязных, голодных, развращенных. Голод и холод толкает их на воровство и другие преступления...».(65) Беспризорных собирали и направляли в открываемые детприемники и детдома, где условия жизни мало чем отличались от уличных. Сохранились акты обследования этих мест периода голода: «...В детдоме № 4 г. Ставрополя находится 113 детей и подростков в возрасте от 8 до 16 лет. В детдоме совер?енно нет постельного белья, а что есть, все изорвано. Нет и кроватей, отчего дети спят на полу на полусгнив?их тюфяках. Все дети грязные, в том числе и их полуоборванная одежда, а переодеваться не во что. Нет зимних теплых вещей - девочки без платков, платьев, пальто, ботинок. Мальчики без ?апок, чулок, сапог и других предметов костюма. Вид детей производит удручающее впечатление. В детдоме нет ниток и иголок, чтобы хоть как-то зачинить старое детское тряпье, а к просьбам администрации детдома хоть как-то им помочь власти совер?енно глухи. Питание очень плохое - на обед дают по ложке горького постного масла да ячневый суп. Дети стра?но недоедают. В детдоме детям не прививают никаких ремесел, где они учатся ли?ь мыть полы, носить воду да, если есть, чистить карто?ку. Нет мастерских - сапожной, столярной, ?вейной. Зато дети научились грубить, драться и воровать в городе. Детский дом боль?е похож на колонию малолетних преступников. Это позор советской России. Авторитет заведующего и воспитателей детьми не признается совер?енно. В детдоме нет учебников, книг, тетрадей, каранда?ей, бумаги, чернил и всего остального. Да и где им заниматься, если имеется ли?ь один класс для занятий. Но занятия там не прово¬дятся. Все стекла в здании выбиты, испорчены печи, водопровода и электричества нет. Нет топлива. Бассейн для дождевой воды, откуда берут воду для бани, забит мусором. Дети болеют кожными заболеваниями. Да и купают детей редко, так как в помещении стра?ный холод и отсутствуют теплые вещи. В столовой нет ложек, тарелок, вилок, ножей. Нет кухонной посуды, в том числе котлов и кастрюль для варки пищи. Контролер Т. С. Шелычанова».(66) Число детских домов в 20-е годы постоянно увеличивалось, и самым боль?им был так называемый Детский городок. Расположился он в строениях быв?его ?оанно-Мариинского женского монастыря в Зата?лянском районе. Некогда это был богатей?ий православный центр с величественными храмами, кельями для мона?ествующих, золото?вейными и иконописными мастерскими, приходской ?колой для Монастырской слободы, больницей, гостиницами для гостей и странствующих богомольцев, многочисленными хозяйственными строениями, земельными и лесными угодьями, пасекой, молочными фермами и пр. В боль?инстве своем все это было разграблено, осквернено и пору?ено. ? все же оставалось стадо дойных коров, волы и ло?ади, часть пасеки. Уже через год после открытия детского городка все коровы сдохли от голода и были съедены. Погибли ло?ади, волы, как и весь пчельник. Некогда огромный фруктовый сад, как и ягодники, заросли бурьяном и чертополохом. Детский городок был рассчитан на 2 000 беспризорных. Ежемесячно сюда, начиная с 1921 года, попадало до 350 беспризорных, ежемесячно умирало до 60 из них. При этом, как сообщают леденящие ду?у скупые строки архивных дел, сами дети хоронили своих умер?их от голода и болезней товарищей. С годами детские дома города улуч?али свой быт, но воспитатели не могли заменить детям их родителей, отнятых у них строителями «светлого будущего». Не кощунственно ли то, что во главе созданного Комитета по борьбе с детской беспризорностью Лениным был поставлен Дзержинский, во многом повинный в гибели отцов и матерей этих детей... В 1922 году в городе по ул. Барятинской, 8 (сегодня ул. Комсомольская - Г.Б.), в доме, некогда принадлежащем известному врачу Шульцу, был открыт городской комитет помощи голодающим - Горкомпомгол, который ежедневно атаковали сотни голодающих в надежде получить американский паек или талон в столовую. Ну а кто не мог подняться с постели? Газета «Власть Советов» от 29 января 1922 года в № 545 опубликовала письмо быв?его бойца 6-й кавдивизии Буденного. Это был крик человека обманутого, бро?енного своими командирами. Дело он свое сделал, а теперь стал ненужной обузой великой революции, которой отдал всего себя. Вчитайтесь в его письмо: «Граждане, я потерял в Гражданскую войну обе ноги. Я служил у Буденного. Теперь у меня мать умерла с голода, отец и два брата на очереди лежат на печи, подыхают. За это ли я бился! За это ли я отдал свое тело, все принес в жертву революции?! Пролетарии! Обратите свои взоры на несчастного калеку, помогите ему не ради Бога, как просили рань?е, а ради на?ей великой революции». Газета «Власть Советов», опубликовав?ая это письмо, ниже сделала приписку: «На этот вопль мы просим обратить внимание т. т. Буденного и Воро?илова. Тысячи быв?их бойцов Конармии и их семьи голодают, протягивают свои руки, просят помощи. От имени голодающих, преисполненных уважения к своим вождям, мы ?лем привет передовым борцам Конармии и передаем им общий вопль - «Спасите, погибаем!» Между тем в Крайархиве удалось обнаружить любопытный документ от 30 сентября 1922 года. В нем говорится: «Краевые власти разворовали продукты, раздали до пяти миллиардов рублей из Фонда помощи голодающим разного рода учреждениям и отдельным лицам, никакого отно?ения к делу помощи голодающим не имеющим.»(67) Ну и что?! Никто за грабеж наказан не был. Дае?ь «советскую интеллигенцию»! С начала строительства боль?евиками утопического «рая» появились и новые термины - «советское общество», «советский человек», «советская культура», «советская интеллигенция» и т. д. Это были не просто новые термины, это были конкретные действия против вчера?ней России с «русской культурой» и пр. Все это зримо было видно на примере того же Ставрополя, некогда являв?егося центром культуры и образования всего Северного Кавказа. Так, в театре купца ?ванова, театре купца Пахалова, театре Меснянкиных «Пассаже», как и в Народном доме им. А.С. Пу?кина, Дворянском, Мещанском, Коммерческом и Общественном собраниях, на сценах мужских и женских гимназий, купеческих салонах постоянно выступали театральные и музыкальные коллективы России и зарубежья. В городе функционировали отделения ?мператорского Русского музыкального общества и Русского художественного общества, объединяв?ие профессиональных музыкантов города и художников, устраивав?их многочисленные встречи и пр. В «Хрустальной раковине» Воронцовской рощи проходили ежегодные Летние симфонические сезоны, где ведущие музыкальные коллективы России исполняли произведения Чайковского, Глинки, Гайдна и др. На театральных подмостках города выступали знаменитости итальянской оперы и французской оперетты, здесь же ?ли первые в России детские оперы местного композитора, автора песни «Плещут холодные волны» («Варяг») Василия Дмитриевича Беневского - «Красный цветочек», «Сказ о граде Леденец». Боль?ой известностью в Ставрополе пользовались церковные хоры более чем 30 православных храмов и церквей города, в том числе домовых - при учебных заведениях, больницах и пр. ?з солистов церковных хоров вы?ли многие в дальней?ем прославленные певцы России: Григорий ?ванов, Федор Братцыхин, Дмитрий Головин, Константин Белоусов. В Ставрополе любили и пели песни казачьи, хоровые, святочные, великопостные, пасхальные, троичные, свадебные... К началу XX века в Ставрополе имелись две классические мужские и три женские гимназии, давав?ие воспитанникам не только всесторонние и глубокие знания, к примеру, знание минимум трех языков, но и формировав?ие высоконравственные основы личности, где главным было служение верой и правдой своему Отечеству. Православие, самодержавие и народность - это были те «три кита», на которых держались нравственные основы воспитания юно?ества. Многие и многие воспитанники гимназий затем продолжали обучение в Москве и Санкт-Петербурге, др¬гих крупных университетских городах России, чтобы затем, вернув?ись в Ставрополь, наряду со службой в государственных и прочих учреждениях участвовать в общественной и творческой жизни города. Это первоклассные врачи, инженеры, архитекторы, писатели, журналисты, артисты, музыканты, нотариусы и др. В городе существовало крупное литературное объединение, возглавляемое на?им великим соотечественником ?льей Дмитриевичем Сургучевым. Постоянно выходили книги, сборники стихов местных авторов. Помимо официальной печати, в Ставрополе имелись либерально-демократические газеты - «Кавказ», «Северный Кавказ», редакторами которых были многие выдающиеся сограждане, такие, как, например, Григорий Николаевич Прозрителев. Свой вклад в подготовку интеллигенции вносил учительский институт, готовящий высококвалифицированные кадры для народного образования и прочих сфер жизни страны и губернии. Огромный след в жизни города Ставрополя и всего Северного Кавказа оставило Ставропольское казачье юнкерское училище, выпускники которого прославили русское оружие в сражениях на сопках Маньчжурии и в Первой мировой войне. В городе находилось более 50 начальных учебных заведений - училище имени Пу?кина, Гоголя, Белинского, Властова и т.д. Наконец, здесь, помимо церковноприходских ?кол, духовного училища, действовали известная на всем Кавказе духовная семинария и епархиальное женское училище, готовив?ие высокообразованных и высоконравственных служителей православной церкви, в том числе и учителей для церковно-приходских ?кол. В городе существовали различные собрания для местной интеллигенции, являв?иеся не столько клубами - с музыкальными вечерами, маскарадами, танцевальными и прочими праздничными встречами, сколько местом деловых и творческих бесед, проведения научных и общеобразовательных лекций и встреч, чествования своих сослуживцев... Красный террор, направленный против «эксплуататорских» классов Ставрополя, встретил скрытое сопротивление со стороны еще остав?ейся здесь интеллигенции. «...?нтеллигенция не могла принять те идейные и нравственые ограничения, которые накладывали на нее условия нового времени, - писал философ и историк Вячеслав Костиков. - Эта интеллигенция заявляла свой протест, вела идейную борьбу против начав?его набирать силу государственного партийного аппарата и поэтому становилась все более неугодной. Угодничать же она не могла и не хотела... Она не хотела менять убеждения, не желала смириться с изъятием права думать так, как ей велела совесть».(68) Против старой интеллигенции велась открытая война, когда часть ее представителей отправляли на уничтожение в лагеря, а другую нещадно эксплуатировали. При этом власти прилагали все силы для создания новой, уже советской интеллигенции - из детей рабочих и крестьян. Сын священника Глеб ?оанникиевич Петров вспоминал об учебе в 1-й советской девятилетке города Ставрополя, образованной взамен закрытой гимназии: «В первой девятилетке, где учился я и мои братья, почти полностью сохранился преподавательский состав Ставропольской мужской гимназии, пополнив?ийся учителями-беженцами тоже с университетским образованием. Это Вячеслав ?гнатьевич Горецкий из Прибалтики, ?ван ?ванович Челядинов из Закавказья. Директором одно время оставался дореволюционный директор Виктор Ефимович Родионов, мы очень любили директора. Когда он ?ел по ?кольному коридору, опустив голову и закинув за спину руки, детские и юно?еские голоса заполняли пространство: «Здравствуйте, Виктор Ефимович! Здравствуйте, Виктор Ефимович!». А тот, кланяясь то влево, то вправо, отвечал: «Здравствуйте, здравствуйте». Затем уже Виктора Ефимовича заменили на более «надежного». Начали отсекать от обучения детей из «нетрудящихся» после четвертой группы, т.е. четвертого класса. Я сам попал в число недопущенных в пятую группу как сын ли?енца, что значилось в выве?енном на доске объявлений ?колы списке. Туда, к примеру, попали дети священника ?. Лапина, ремесленника А. Полякова, доктора Р. Виленского, а также дети учителей, врачей, спецов, нэпманов, из семей белых офицеров и др. Правда, если откаже?ься от родителей, то можно было попасть на рабфак или сначала - годик на завод. Перекуе?ься - буде?ь на?им... В 1931 году и девятилетку прикрыли, чтобы окончательно отсечь от образования «нетрудовой» элемент». Уже с 20-х годов власть выдвинула лозунг: «Дае?ь советскую интеллигенцию!», - главным для которой должно было быть не глубокие и всесторонние знания во всех сферах науки, а преданность делу коммунизма и готовность защищать коммунистический режим. В Ставрополе вместо упраздненного учительского института, открытого в 1912 году, открылся новый - Практический институт народного образования, где преподавателями оставались старые педагоги, а студентами в основном были дети рабочих и крестьян. Такая же картина была и в перебрав?емся из Москвы в Ставрополь сельскохозяйственном и мелиоративном институте. Ставропольская классическая мужская гимназия была упразднена, в ее здании разместились военные - 48-е пехотно-пулеметные курсы. Упразднены были и женские гимназии, начальные и церковно-приходские училища, а создана единая трудовая политехническая ?кола 1-й и 2-й ступени с 4 и 5 годами обучения. Во всех учебных заведениях теперь главный упор делался на политическое образование, где ?тудировались труды классиков марксизма-ленинизма. Это «Азбука коммунизма» Преображенского и Бухарина, «Краткая история партии коммунистов» Вердина, «?стория партии» Каменева, «?з истории на?ей партии» Зиновьева и т. д. Уже потом вы?ел «Краткий курс ВКП(б)» товарища Сталина, затмив?ий «исследованиями и выводами товарищей по партии», к тому же вскоре оказав?ихся непримиримыми врагами своего народа и лично товарища Сталина. Между тем учащаяся молодежь города, представители старой интеллигенции, не могли довольствоваться суррогатами образова¬ния. ? вот тогда в городе возник «Самообразовательный кружок», объединив?ий боль?ое число людей. О работе кружка много позже вспоминал крупней?ий писатель США, уроженец Ставрополя Борис Андреевич Филиппов: «...Ставрополь до стра?ной зимы 1921-1922 годов был не таким голодным, как города средней России, и в него стеклось немало культурных людей из Петербурга, из Москвы и ряда других городов. В городе был основан сельскохозяйственный институт, местный учительский институт был преобразован в педагогический, среди профессуры появились известный зоопсихолог В.А. Вагнер, геолог С.С. Кузнецов, историк литературы и будущий автор «Неугасимой лампады» Б. Н. Ширяев и ряд других. Но тот кружок, который организовался сначала как рядовой самообразовательный, ставив?ий целью как-то пополнить на?е убогое образование, сыграл совсем особую роль и в на?ей жизни, жизни членов кружка, и в культурной жизни города. Организовали кружок учащиеся двух стар?их классов средних ?кол города, но уже вскоре в него влились и студенты сельскохозяйственного и педагогического институтов, а затем - и профессура, и местная интеллигенция - врачи и педагоги, юристы и инженеры. Кружок стал местным литературно-философским (главным образом философским) обществом, хотя и сохранял по традиции свое первоначальное название «Ставропольский самообразовательный кружок учащихся». Кружок собирался не реже четырех раз в неделю круглый год, без всяких перерывов на лето, причем три раза в неделю читались лекции - от полутора до двух часов каждая, а раз в неделю - доклады самих членов кружка и велись семинарские занятия... Главным руководителем стал Сергей Александрович Цветков. Был он близок боль?е всего к неолейбницианцам, к Лотце, особенно к его «Боль?ой метафизике», к Бергсону. Вы?е всего из русских мыслителей он ценил С. Л. Франка и - в части философской антропологии - Несмелова... Чтобы на? кружок мог существовать на полулегальном основании, мы даже устраивали в нем курсы лекций по политической экономии и основам марксизма, поручая их чтение то начальнику политотдела армии, то доценту истмата сельскохозяйственного института. Как я уже сказал, местные партийные воротилы были классически невежественны, что и позволило нам так долго существовать. Даже самые фамилии некоторых из руководителей партии и правительства губернского мас?таба были примечательны: народным образованием в Ставрополе долгое время руководил Гасилин, финансами - Разоренов, профсоюзами - Головенченко, а партийной головою был некий Храпченко... Мы собирались голодные, в нетопленых помещениях, чаще всего без электричества, при свете коптилки - пузырька с репейным маслом и самодельным ватным фитилем. Одеты мы и на?и деву?ки были в ме?ковину или, в луч?ем случае, в рубахи и ?таны, платья и жакеты из дверных гардин. На на?их ногах были грохочущие «танки» - деревянные подо?вы, прикрепленные к ступне тесемками. Но тогда как-то не думалось об этом. Все это отходило куда-то далеко, когда мы слу?али Сергея Александровича Цветкова. ... Поэт и незаурядный мыслитель, он хотел жить, чтобы читать древних авторов и современников, писать ученые стихи и поэтические, философские статьи и книги... С.А. читал нам и систематические курсы, и циклы лекций, и отдельные лекции. Курсы иногда длились долго, например, истории древней и истории новой философии (от Николая Кузанского и до Гегеля включительно) посвящалось 40-45 лекций; истории средневековой философии, психологии, логике - от 20 до 25 лекций. Читались и циклы лекций, посвященные западным мыслителям: Анри Бергсону, Фрейду и основным вопросам современной психологии, наконец, и философским воззрениям самого С.А. Цветкова. Читал С.А. и отдельные лекции о Достоевском, Шпенглере, Гуссерле... Другим руководителям кружка был Ф.Я. Семин. Он читал циклы лекций, посвященные биосоциологии искусства и собственно социологии. Отдельные лекции читали: по физиологии и зоопсихологии - В. А. Вагнер, по неопозитивизму - местный биолог, не вспомню его фамилии, по вопросам антропософии две-три лекции прочитал быв?ий профессор Вар?авского университета офтальмолог Н. С. Павлов. Прочитан был Ф.Я. Семиным и цикл лекций о теории права и государства, при этом наиболь?ее внимание было отдано взглядам Л.?. Петражицкого... С лекциями выступал и будущий автор книги «Неугасимая лампада» Б.Н. Ширяев по истории российской и зарубежной литературы... Но все же ду?ой кружка был Сергей Александрович Цветков. Записывать его лекции мы не могли - он так увлекал нас, мы так вслу?ивались в его речь, что записывание просто не могло состояться. Жена Сергея Александровича горько укоряла нас за это: сам ведь он не имел тогда ни времени, ни сил - не мог писать книги, а записки помогли бы ему в дальней?ем. Впрочем, едва ли: время было такое, что ли?ь полней?ая безграмотность ставропольских партийных руководителей помогла кружку просуществовать с 9 декабря 1920 года до весны 1924 года, когда местное ГПУ схватилось за ус и начало тягать организаторов кружка на допросы. Кружку при?лось самораспуститься, а ряду его основных членов срочно бежать из города...».(69) В самой «свободной и демократической» стране мира, как тогда об СССР говорили боль?евики, действовал лживый и человеконенавистнический классовый принцип. По нему все, кто не с серпом и молотом, - нечеловеки. А потому все учебные заведения были открыты для «серпастых и молоткастых», а для «очкариков», как презрительно именовалась интеллигенция, оставался 10-процентный «свободный прием». Между тем сама советская ?кола, в отличие от дореволюционной, давав?ей всесторонне и прочные знания, по?ла по пути экспериментирования. Появились методики обучения и воспитания детей и студентов вне «ду?ных классов и аудиторий», т. е. вне ?колы и института, а «в на?ей кипучей жизни». Само обучение велось «методами проектов» или «дальтон-планами», когда учащимся предлагались какие-то темы с «народнохозяйственным уклоном», которые они должны были изучать на колхозных фермах, в цехах заводов, в советских организациях и т. д. Здесь они должны были познавать географию, историю, не говоря уже о математике, астрономии, биологии и т. д. Школьные классы и студенческие курсы при этом переименовывались в бригады со своим бригадиром, то би?ь старостой. Все это именовалось бригадирно-лабораторной формой обучения, где после выполнения «проекта» бригадир отчитывался за всех об уровне полученных знаний и все получали одинаковую оценку. На протяжении 20-х и части 30-х годов новая советская ?кола выпускала, по существу, недоучек. Тот же быв?ий гимназист Ставропольской мужской гимназии или гимназистка трех женских гимназий, владев?ие как минимум тремя иностранными языками, имели глубокие и прочные знания точных и гуманитарных наук, получали музыкальное образование, проходили курсы физической подготовки, оставаясь при этом высоконравственными людьми, для которых служение своему Отечеству было главным смыслом жизни. Православие, самодержавие и народность - вот три становых хребта в формировании гражданина великой России. ? здесь, помимо государства, церкви и семьи, огромная роль принадлежала ?коле, конкретно - учителю! После разгрома Российского государства, церкви и семьи с ее вековыми традициями, ?ло уничтожение старой ?колы и прежде всего учительства. Старое учительство! Представители того сообщества имели все возможности не только достойно жить, содержать свои семьи, но и постоянно повы?ать свое профессиональное мастерство. В боль?инстве своем это были мужчины с университетским образованием, как, кстати, и женщины - выпускницы Бестужевских курсов и прочих выс?их женских учебных заведений. Это были личности, оставив?ие после себя не только своих талантливых ученииков, но уникальные педагогические труды. «Какое древо, таков и плод», - говорит народная мудрость. Что же мог дать своим ученикам замордованный нищетой, бесправием и политическим гнетом советский учитель, презрительно именуемый «?крабом», т. е. ?кольным работником. Тем более что от него требовали в первую очередь активного участия в борьбе «за новую советскую деревню», «за выполнение хлебозаготовок», «за индустриализацию страны», «за борьбу с мировым империализмом» и еще много чего «за»... На бесконечных учительских собраниях, съездах, конференциях ему предлагалось изучать постановления партийных съездов и конференций, ре?ений партии и правительства. Затем уже, как для немецких фа?истов гитлеровский «Майн кампф», так и для всех советских людей «Краткий курс истории ВКП(б)» тов. Сталина, стал новой Библией. ? не только для учителей, но и их учеников. Верный друг Ленина - Надежда Константиновна Крупская, ведав?ая делами народного образования, требовала от учителя «погружаться» в работу пионерской и комсомольской организаций по формированию у молодежи коммунистического мировоззрения, преданности делу партии, делу Ленина и Сталина... Надежда Константиновна по этому поводу написала не одну книгу. Подписывала она и не одно ре?ение по своему ведомству. Например, об изъятии и уничтожении библиотечных собраний в учебных заведениях книг и периодических изданий буржуазных философов и энциклопедистов, романистов и беллетристов... Так, задолго до Геббельса, говорив?его: «Когда мне говорят о русской культуре, я хватаюсь за револьвер», товарищ Крупская обязывала ?колы отправлять на свалки собрания Канта и Гегеля, Эмиля Золя и Джеймса Купера... А заодно и всех российских «лжемыслителей», начиная с Достоевского и «иже с ним». Вл. Солоухин по этому поводу писал: «?нструкцией, подписанной Надеждой Константиновной Крупской, верным другом и соратницей Владимира ?льича, предписывалось всем Политпросветам (оказывается, эта мракобесная, варварская вандалистская акция ?ла под эгидой просвещения!), Гублитам, ГПУ (!) немедленно развернуть работу по освобождению полок библиотек от «вредной литературы». В «черном» списке по разделу психологии и этики было названо более двадцати авторов, среди них Декарт, Кант, Платон, Спенсер, Соловьев, Шопенгауэр. По этике были запрещены книги двенадцати авторов, среди них - Кропоткина, Ниц?е и даже Льва Толстого. Особенно «опасными» считались книжные, журнальные и газетные публикации после февраля 1917 года, ратовав?ие за конституцию, демократическую республику, гражданские свободы, всеобщее избирательное право, учредительное собрание... ?зымались книги о религиозном воспитании, о церковно¬приходских ?колах, все дореволюционные хрестоматии, книги «Родная речь», буквари. Подлежала уничтожению и художественная литература: 63 книги для взрослых и 61 для детей. Однако эта инструкция Н.К. Крупской не была приведена в действие, ибо Наркомпрос посчитал, что список книг, обреченных на изъятие, недостаточно полон. В новом списке значилось уже более двухсот произведений художественной литературы. «?зымается литература следующих типов, - говорилось в инструкции Наркомпроса, - 1. Патриотическая, черносотенная, враждебная передовым идеям. 2. ?сторическая беллетристика, идеализирующая про?лое, приукра?ивающая самодержавный строй. 3. Религиозно-нравственная. 4. Проповедующая мещанскую мораль, чрезмерно сентиментальная. 5. Бледная, не художественная, пустая. 6. Порнография. 7. Литература надрыва и упадочного настроения, мистическая, теософская и оккультная. 8. По?лая юмористика. 9. Романы приключений, грубые, бессмысленные по содержа¬нию, уголовщина. 10. Воспевающая буржуазный быт, враждебная советскому строительству, утратив?ая интерес в настоящее время».(70) Чтобы на местах, в том числе в Ставрополе, более четко определили круг «вредных книг», Наркомпрос ?лет «разъяснения», что в первую очередь нужно предать огню работы некогда ?ироко известных писателей России, которые сегодня нам благодаря Крупской и ее товарищам из Наркомпроса (Народный комиссариат по просвещению - Г.Б.)во многом неизвестны. Это Аверченко, Амфитеатров, Боккаччо, Вербицкая, Гнедич, Арцыба?ев, Дюма (отец), Данилевский, Загоскин, Бор. Зайцев, Крестовский, Лесков («На ножах», «Некуда», «Обойденные»), Лажечников, Лейкин, Мельников-Печерский, Мережковский, Потапенко, П?ибы?евский, Сенкевич, Сологуб, Стерн, Фаррар, Тэффи, Терпигорев, Хаггард, Л. Толстой («Народные рассказы», «Отец Сергий», «Ходите в свете, пока есть свет» и все религиозные и философские сочинения), Немирович-Данченко Вас. («Плевна и Шипка», «Вперед», «Рядовой Неручев», «Скобелев», «За далеких братьев», «По воле Божией» и др. рассказы и повести из русско-турецкой войны), Полевой («Клятва при гробе Господнем»). Далее Владимир Солоухин указывает на прочие «вредные» детские книги (по мнению товарища Крупской), как для детей, так и взрослых. Это Авнариус «Сказка о муравье-богатыре», «Сказка о пчелке-мохнатке»; «Русские сказки» изд. Клюкина; Лебедев «Великие сердца», «Сильные духом»; Лука?евич «Русские народные сказки» в трех выпусках; Сегюр «Вол?ебные сказки; Федоров-Давыдов «Бабу?кины сказки», «Котик, коток, серенький лобок», «Кума-лиса», «Легенды и предания», «Петя-пету?ок»; Тур «Дети короля Людовика», «Катакомбы», «Мученики Колизея»; Шмидт «Мурка, Галя и все другие»; Юрьев «В золотые дни детства»; детские журналы: «В ?коле и дома», «Доброе утро», «Галчонок», «Заду?евное слово» (для млад?его и стар?его возраста), «Мирок», «Ученик»; Позднякова «Святочные рассказы»; Полмановская «Щелкунчик-попрыгунчик»; Роставская «Звездочки»... Лубочные книжки такого характера, как «Бова Королевич», «Еруслан Лазаревич», «Витязь Новгородский», «Заднепровская ведьма», «Пан Твардовский». Выпуски бульварных романов, таких, как «Гарибальди», «Нат Пинкертон», «Пещера Лейхтвейса», «Тайны германского двора»... Книги по истории и исторической беллетристике: «Наследница Византии» (Зорина), «Детство и отрочество первого царя из дома Романовых» (Львов), «За трон Московский» (Ордын-Кострицын), «Царица ?рина» (Петров), «Первые подвижники земли русской» (Фазина), «Бородинская битва», «Слава Севастополя», «1812 год» (Троицкий), «Царь-освободитель Александр II» (Ефимов), «?стория покорения Сибири», «Забавы царя Алексея Михайловича» (Шарин), «Пугачевец» (Смирнов), «Владыка света и крещение Руси» (Алексеев), «Отечественная война в родной поэзии», «Кирилл и Мефодий - просветители славян», «Грозный царь ?ван Васильевич», «Великий князь Ярослав и основание Киево-Печерского мо¬настыря», «Богдан Хмельницкий», «Запорожская старина»... По отделу философии, психологии, этике: биографии и сочинения Платона, Декарта, Ниц?е, Канта, Шопенгауэра, Маха, Спенсера... Жакомсо «Спиритизм в ?ндии», Аллан Карден «Книга медиумов», Добэ «Мир чудесного», Ленорман «?столкование снов», Кораблев «О нравственности», Ф. Страхов «Дух и материя», Биттер «Верить или не верить», Друмманд «Выс?ее благо», Мельников «Думы о счастье», Ланге «?стория материализма», Слайлос «Долг, характер, самодеятельность»... «Московские святыни и памятники», «Ростов Великий» (Титов), «Монастыри России» (Денисов), «Жития святых» (изд. Синодальной типографии), «Киево-Печерский патерик», Тихон Задонский «Сокровище духовное», Толстой «В чем моя вера», Библия, Евангелие, Коран, Талмуд... В инструкциях сверху оказались несколько листов-списков под названием «Литература, подлежащая распространению». Выпи?у несколько наименований плакатов, бро?юр, книг: «Торопись в библиотеку», «Книга поможет тебе», «Всемирный Октябрь». «Уничтожайте во?ь», «Без просвещенья нет коммунизма», «Грамота — путь к коммунизму», «Советская репка», «Оружием добьем врага», «Береги книгу»... Портреты Ленина, Маркса, Зиновьева, Троцкого, Свердлова».(71) ? все эти инструкции, распоряжения, разъяснения по уничтожению духовного наследия некогда великой России не могли выйти без одобрения Ленина, труды которого должны были быть положены в основу формирования новой советской интеллигенции. Не зря же говорилось: «Любите, изучайте ?льича, На?его учителя, на?его вождя...». Классовая ненависть обру?илась и на нотно-музыкальные собрания, когда в огонь были бро?ены нотные произведения на?его выдающегося композитора Василия Дмитриевича Беневского, автора «Варяга» («Плещут холодные воды»), «Гимна великой России» («Верным сынам Добровольческой армии»), «С нами Бог и царь державный» и др. Советские деятели от культуры уделяли много внимания репертуарам театральных учреждений. Об этом, в частности, писал Б.Н. Ширяев: «Боль?евистская сцена была отдана для беззастенчивой и наглой пропаганды коммунизма. Даже в тех случаях, когда ставили пьесы русских и иностранных классиков, о чем во все горло кричали боль?евики, пытаясь этим укрепить основы своей ?аткой культуры, даже и тогда в тексты великих писателей вносились поправки, которые затем обезображивали и полностью обесцвечивали их содержание. То же самое было в театрах малых форм, на эстраде, где систематически вытравлялось художественное и идейное содержание ради протаскивания боль?евистских лозунгов. В результате на боль?ой и малой сцене была изувечена русская литература, изуродован русский язык, извращены исторические факты...» («Ставропольское слово», 1942 г., № 21). Попутно из ?кол и учреждений культуры в огонь ?ли портреты российских самодержцев, выдающихся политических деятелей, героев многочисленных сражений с недругами России, выдающихся ученых, писателей, путе?ественников, «не отвечающих пролетарскому происхождению». В то «очистительное» пламя попал, к примеру, огромный, в рост портрет из Александровской женской гимназии известного мецената Лавра Ермоловича Павлова, подарив?его городу само здание женской гимназии, еще несколько зданий под ?колы и больницы, завещав?его все свое состояние (в том числе свою знаменитую Павлову дачу - Г.Б.) бедному люду. Пламя костров пожирало картины с образами ставропольских губернаторов, промы?ленников, купцов, общественных деятелей, писателей, всех тех, кто составлял гордость нации здесь, в губернском центре. Вместо них срочно писались новые вожди и пророки, выставляемые в самых людных местах, в том числе в актовых залах учебных заведений, где еще вчера были совсем другие портреты. Шла «чистка» репертуаров театральных и музыкальных коллективов, содержание которых не отвечало «пролетарскому порыву» в коммунистическое завтра... Ко всему этому город Ставрополь «очищался» от «буржуазного облика», когда ру?или храмы и церкви, Тифлисские ворота и чугунную арку на бульваре с вязью букв «Бульвар Н. С. Завадского» (один из ставропольских губернаторов - Г. Б.), древний каменный крест на Крепостной горе, являв?ийся визитной карточкой города Креста; сносили величественные надмогильные памятники с именами достойней?их граждан города; переименовывали улицы города целыми обоймами боль?евистских вождей, не имеющих к жизни и истории города никакого отно?ения или из местных, оставив?их о себе недобрую память. В атмосфере великого разбоя и ?ло формирование «советской интеллигенции». Однако несмотря на отчаянные усилия властей, далеко не всегда им удавалось в массе своей превратить интеллигенцию в послу?ные ?естеренки гигантского советского механизма, именуемого Страной Советов... Луч света в «царстве» тьмы С начала нэпа в среде революционно настроенных боль?евиков зрело недовольство новой экономической политикой, как изменой идеалам социализма. «За что боролись?» - вопро?али они. Между тем это была далеко не новая экономполитика, ибо ее основные направления были заимствованы из программы премьер-министра дореволюционной России - Витте. Но именно нэп, по утверждению современников, спас власть ВКП (б) от неминуемого краха. Но при этом быв?ий соратник Ленина, мень?евик Ю.О. Мартов считал, что «обуржуазивание общества неизбежно поставило РКП (б) перед выбором: диктатура или демократия, а потому неизбежен бонапартийский переворот». Действительно, главное противоречие лежало между свободой предпринимательства, которая в период НЭПа разре?алась, и духовной свободой личности, которая ду?илась всеми способами. Одновременно нэпманов государство грабило разнообразными налогами. Современники сравнивали нэп с русским драгуном, охотив¬?имся за курицей: тот одной рукой сыпал зерно на землю, а в другой держал ?а?ку. Как только курица подходила близко, драгун рубил ей голову. К тому драгуну был близок нарком внутренней торговли Микоян, говорив?ий: «Вы знаете, это мы будем кормить барана, а потом, знаете, будем ножом сала резить, резить сало».(72) Но как бы там ни было, бро?енный сквозь зубы боль?евиками лозунг французской революции «Обогащайтесь» начал приобретать реальные формы. Вместо продразверстки вводился продналог, вместо миллионных «совзнаков» появился золотой и бумажный червонец. На последнем было напечатано, что он будет размениваться на золотую монету весом 7,7 грамма чистого золота - весу десятирублевой царской золотой монеты. Но это был очередной обман народа. Однако, если курс совзнака к червонцу стремительно падал, а затем был объявлен недействительным, то бумажный червонец продержался до 30-х годов, чтобы превратиться в тот же совзнак. У людей остались ме?ки с этими ничего не стоящими деньгами. Не сразу и не вдруг новая экономическая политика здесь, в Ставрополе, изменила жизнь людей к луч?ему. Свобода предпринимательства и торговли позволила тем, кто имел средства и связи, начать производство и открыть торговлю. Но боль?ая часть людей оставалась голодной, сдав в открываемые комиссионные магазины и Торгсин (Торговый синдикат) последние не отобранные чекистами золотые и серебряные вещи. На? земляк Борис Филиппов оставил многочисленные воспоминания о рождении нэпа в Ставрополе. «У кондитерской Руденко стояла голодная полураздетая девочка в рваных чулках и разбитой обуви, - писал Борис Филиппов об виденном им тогда. - Немигающим глубоким, но мутным взглядом смотрела она в витринное стекло на миндальные пирожные, на венские румяные булочки и развратные торты с рыхлым кремом. ?з колбасной Шапиро вы?ел с пакетами и свертками в веселой цветной бумаге начальник отдела горкома партии Селезнев. Он равноду?но оторвал руки нищей старухи, вцепив?ейся в рукав его нового кожаного пальто. Старуха покачнулась и упала в снег. Боль?е она уже не встала. На базарной площади толпа мужчин и подростков обступила невысокий мусорный ящик, поставленный рядом с часовней, обращенной в про?лом году в общественную уборную (часовня на быв?ей Александровской площади во имя Св. Благоверного князя Александра Невского и в честь памяти импера¬тора Мученика Александра II, была построена на народные деньги в 1890 году по проекту известного архитектора Федора Кнорре, за что горожане получили всемилостивей?ую благодарность от импе¬ратора Александра III - Г.Б.). Мы с Катей подо?ли к толпе. Два молодых нэпмана, румяных и плотных, одетых в щегольские меховые ?убы, бросали в ящик куски хлеба, сухари. ?з ящика подымалось каждый раз какое-то коричневато-сизое голое существо со вскло¬коченными вьющимися волосами и жадно ловило пищу. Мы вгля¬делись: то была обнаженная до пояса деву?ка лет пятнадцати.»(73) Между тем к середине 20-х годов Ставрополь благодаря нэпу буквально преобразился, о чем вспоминает Глеб ?онникиевич Петров: «К началу нэпа я уже порядочно понимал и, можно сказать, рос с ним. Нэп удался сам по себе, ибо в его осуществление включились миллионы людей, вырос?их в дореволюционной России, когда активный труд был характерен для всех слоев общества, когда пьянство, воровство и разбой осуждались государством, церковью и семьей. Нэп в Ставрополе развивался стремительно. На базарах, а потом на городском бульваре сначала появились неболь?ие хлебные лавочки, потом молочные, мясные. Появилась «рыковка» - водка, названная народом в честь председателя СНК Рыкова. (Здесь надо напомнить, что в России с 1914 года был введен «сухой закон», который в 1925 году был отменен председателем Совнаркома Рыковым. Правда, водка выпускалась в 30 градусов - Г.Б.). Ожили базары с рядами, где свободно можно было купить молоко, масло, яйца, мясо, овощи и фрукты. Все это доставлялось из окрестных сел и станиц. Базары уже скоро не могли вместить приезжающих крестьян. Вновь, как до революции, огромный базар возник на Александровской площади, а осенью начала устраиваться и ярмарка на Ярмарочной площади. Сахар оставался редкостью, боль?е торговали сахарином. Продавался арбузный мед - бекмес, а также конфеты-марафеты - из муки и сахара, с добавлением красителя. Мальчи?ки в фартуках с деревянными лотками торговали конфетами-ирисками, выкрикивая: «?рис-барбарис, сочный, мо¬лочный, сахарно-песочный, сладкая ириска - две копейки ?тучка». Через пару недель продавали уже по копейке, а затем и по полкопейки. Здесь же торговали пряниками, бубликами, пирожками, зачастую под песенку: «Купите бублики, гоните рублики, Хотите мелочью, да поскорей! ? в ночь ненастную, меня, несчастную, Торговку частную ты пожалей!». Повсюду с лотками мотались папиросницы, предлагав?ие папиросы «Шуры-Муры», «Смычка», «На?а марка», «Деловые», «Пу?ки», «Восторг», «Шедевр», последний - в металлической коробке. На базарах, у пивных ларей, подвальчиках - всюду гремела блатная музыка вроде: «Не плачь, подруженька», «Эх, ?арабан мой!», «Кирпичики»... Открывались мастерские жестянщиков, лудильщиков, сапожников и прочих кустарей. Начали работать парикмахерские, фотографии, бани и прачечные, ?вейные мастерские и еще десятки других подобных заведений. Спрос на тазы, ведра и корыта удовлетворялся за счет оцинкованного железа кры? города, его пригородов и села Татарки. ?з бутылок делали стаканы. Поступав?ий ситец и трикотаж мгновенно раскупался, как и обувь. На бульваре можно было видеть такие картинки - идет дама в ситцевом платье без рукавов, походка чуть вальяжная. Но на ногах сандалетки из двух скрепленных дощечек с тесемками. ?ли мужчина - строен и худощав - «брит под спеца, чист с лица», на ногах - нормальные туфли, костюм пиджачный и хоро?о подогнан, крупные палевого цвета пуговицы - все прилично. Но костюм-то из ме?ковины, хотя и тонкой. В моде у молодежи стали короткая стрижка и первые женские брюки. Короче, сначала немного наелись, затем чуть приоделись и, наконец, чуть заулыбались. Даже ?утить начали. ?дет молодежь, навстречу извозчик. «Свободен?» - спра?ивают. «Свободен, свободен», - отвечает. «Да здравствует свобода!» - кричат молодые... Вот так, без всяких усилий властей, благодаря только разре?ению людям иметь в своих дворах курицу, козу и корову, разре?ению торговать и открывать неболь?ие заведения, наконец, по-человечески жить - в тех условиях, конечно, - Ставрополь преобразился. Вновь вспыхнули огни кинематографов - «АРСа», «Солея», «Модерна», «Науки». Распахнулись двери боль?их магазинов, например, «Детского мира», где продавались дорогие игру?ки, такие, как механическая железная дорога с паровозиками и вагонами (из США), такие же механические куклы с двигающимися руками и ногами. Здесь можно было купить простые каранда?и трех номеров «Фабер» и «Гамер», акварельные краски, цветные каранда?и, тетради, перья, чернильные ?арики. ?зменились и сами люди - воровство прекратилось, исчезли «зеленые», как и босяки, терроризирующие население, на улицах не стало слы?но грязной ругани. В церковные праздники - Рождество, Вербное воскресенье, Пасху, Троицу и Крещение - народ плыл по улицам в каком-то умилении, все друг друга поздравляли с праздниками, желали всяких благ. В церквах и храмах людей было настолько много, что с трудом можно было поднять руки для осенения себя крестным знамением. Проповеди священников слу?али с особым благоговением, свечи с быв?его епархиального свечного завода ?ли нарасхват, как и повсюду продаваемые маленькие и боль?ие иконы, крестики нательные, прочие духовные атрибуты православия. Люди стали забывать стра?ные годы голода, как и прочие «прелести» революционной диктатуры. Но уже в 1928 году все начало изменяться к худ?ему, приближалась стра?ная коллективизация и гулаговская индустриализация...».(74) Сохранились воспоминания о нэпе некогда ?ироко известного маэстро скрипки Самуэля Лазаревича Эльмана, с 30-х годов и на протяжении нескольких последующих десятилетий работав?его преподавателем в Ставропольском музыкальном училище: «С начала нэпа в городе начали возрождаться музыкальные салоны, охотно посещаемые не только новой буржуазией, но и «спецами». Правда, классика уже не ?ла, а боль?е романсы и репертуар Вертинского. На?е трио, где я играл на скрипке, а напарники - Кремлев и Баваров - на пианино и виолончели, аккомпанировало известному тогда певцу не только с прекрасным баритоном, но и неотразимой вне?ностью - Зелевскому. С его участием ан?лаг был полным. В футляры на?их инструментов деньги бросали пачками. К середине 20-х годов в городе открылось до двух десятков ресторанов, боль?их и малых. Летом выступали в составе уже боль?ого оркестра нового ресторана в Воронцовской роще. Публики было еще боль?е, на столах все, что ду?а желает, говор, смех, тосты. Зимой выступали в той же Воронцовской роще, но уже в летнем театре Пахалова, теперь именуемого Луначарским. Та же публика, то же веселье до глубокой ночи, но уже после спектаклей. В городе музыкантов не хватало для многочисленных трактиров, подвальчиков, ?тофных, пивных... Все хотели гулять с музыкой, таков уж русский человек. Особый спрос был на пианистов для кинематографов, где вовсю крутили американские боевики с участием Сары Бернар, Макса Линдера, Чарли Чаплина, Дугласа Фербенкса, Мэри Пикфорд... Здесь боль?е играли вчера?ние выпускницы «епархиалки» (епархиального женского училища - Г.Б.), их там хоро?о учили и музыке. Вот таким мне и запомнились годы нэпа в Ставрополе, когда было и не голодно, и не холодно, а главное, жили не с похоронной, а веселой музыкой. Жаль, что недолго...».(75) Еще в марте 1922 года на XI съезде РКП(б) Ленин громогласно заявил: «Мы год отступали. Мы должны теперь сказать от имени партии - достаточно». В 1928 году, с начала первой сталинской пятилетки, взяв?ей курс на коллективизацию и индустриализацию, нэп стал главным тормозом в осуществлении намеченного. ? его начали ду?ить разными способами. Прежде всего нэпманы как антисоветская прослойка ли?ались права голоса на выборах, права быть членами профсоюзов и других общественных организаций, они не имели права получать образование, как и их дети. Парикмахеров, фотографов, кустарей разного толка стали загонять в артели. Крупных нэпманов стали ду?ить налогами, о чем со злорадством писал местный пролетарский поэт Т.М. Беляев (Тихон Холодный): - Эй, вы, господа Бельэтажные! Что уж больно вы все Авантажные? За квартиру с вас вер?ок Денег мы возьмем ме?ок... Ах, барыня, Гуляй с дочкою, Не води с собой пса, Да с цепочкою. Потому, дай ли?ь срок, Мы и с пса возьмем налог! Ах, бары?ня Пренарядная, На тебе кружева Лимонадныя. Не так нитка дорога, Сколько таможня... Что ты, бабу?ка, Богу моли?ься? Понапрасну о свечу Ручкой коле?ься! ? за свечку твой нам бог Заплатить должен налог. Эй, ты, Пантелей! Твоя ль лавочка? Что отдал ты 100 рублей - Ли?ь «затравочка»! Фининспектор, ты ищи - Есть у Паньки тысячи! О грабеже нэпманов финансовыми органами писал на? земляк Н. В. Полибин: «Я не вижу никакой разницы между приходом красноармейца, который разру?ает все преграды и запоры, взламывает ?тыком сундуки, забирает все «объекты прав», а затем выгоняет из дома «субъекта прав» и по дороге его пристреливает, и фининспектором, который приносит окладной лист по налогу. Он тоже может сломать все замки и двери и унести описанное им имущество или выгнать «субъекта прав» на улицу, где его подхватит «на вилы» прокурор и бросит в судебную молотилку по ст. 61 Уголовного кодекса: два года ли?ения свободы и пять лет ссылки».76 Подтверждением этому - заявление вчера?него красного моряка Верещека в окрисполком, как и десятки других, сегодня пылящиеся в архивных папках: «Я, крестьянин Ставропольской губернии, села Арзгир, с 1911 года поступил на военную службу моряком в Черноморский флот, где и служил вплоть до окончания Гражданской войны, строго выполняя свой революционный долг перед рабоче-крестьянским правительством. Когда новой власти не стала нужна реальная сила, я, как и другие моряки, был демобилизован. Без всяких средств возвращаясь домой, сумел добраться только до Ставрополя, где долго и безуспе?но искал работу. Наконец меня приютили на 3-й Станичной улице, где дали и работу. Вскоре я на?ел полуразвалив?ееся помещение в доме № 47 по быв?ему Николаевскому проспекту, сегодня ул. Красная, которое никто не хотел брать в аренду. Я же арендовал его, своим личным трудом привел в образцовый порядок и открыл в нем комиссионный магазин «Посредник». Так я начал своим трудом добывать себе кусок хлеба, который сегодня дерзко вырывают из моих рабочих рук. Это финотдел обложил меня непосильным сбором. Я не зарабатываю того, что с меня хотят взять. Однако финотдел ответил дерзким подрывом дела, как опись комиссионных вещей и запрет ими торговать. Более того, окрисполком предал меня народному суду как злостного неплательщика, тем самым оскорбил мой пролетарский ум и ду?у. Я вынужден обратиться к вам за революционной помощью как представителю на?его рабоче-крестьянского правительства. Раз мы, моряки, отстояли власть народа на кровавых фронтах Гражданской, то она, эта власть, всегда отстоит нам право на существование».(77) С начала ликвидации нэпа начался повальный грабеж вчера?них предпринимателей, начиная, к примеру, даже с тех, кто разносил или развозил по городу для продажи керосин, или владельцев заводов, фабрик, ресторанов, кинематографов... В книге Н.В. Полибина «Записки советского адвоката», изданной в Париже в 1988 году, приводится рассказ быв?его нэпмана, некоего Моисеенко: «...Меня взяли ночью. После длительных подъемов и спусков по лестнице в совер?енно темных подвалах НКВД меня посадили в абсолютно темный каменный ме?ок и закрыли тяжелую дверь. Помещение было настолько маленькое, что в нем нельзя было лечь ни вдоль, ни поперек. Сколько я пробыл там, не могу сказать, так как скоро потерял счет времени. Не могу даже сказать, сколько раз мне давали по кружке воды и по куску хлеба. Однажды дверь открылась, и меня стали в темноте нащупывать, а затем вытолкали из ме?ка и стали пихать в спину, ведя по какому-то темному коридору. Затем посадили на стул и привязали руки сзади. Вдруг темноту и ти?ину прорезал яркий электрический прожектор, направленный мне в лицо, и я услы?ал голос: - Ну, как насчет золота? У меня радостно забилось сердце. Слава Богу, это только золото! А мне уже казалось и мерещилось предъявление какого-нибудь тяжелого контрреволюционного дела, и все эти дни и ночи я трепетал, ожидая смерти. Ну теперь я уйду отсюда живой, - Золото? Конечно, у меня есть золотые часы. Я стал уже цепляться за мое имущество и добавил: - Но ведь они у меня одни! - А цепочка, а обручальные кольца? - услы?ал я в ответ. Меня привезли ночью домой. Перепуганная жена достала и отдала на?и обручальные кольца и мои часы с цепочкой, но меня все же увезли обратно в каменный ме?ок. Сколько времени продолжалось это мое второе сидение, я также не могу сказать. Но вот опять меня повели по темным коридорам, и я почувствовал, что меня взяли под руки и стали опускать в яму. Когда я освоился в ней, понял, что здесь есть еще несколько человек. Люди отправляли свои естественные потребности тут же, на кирпичном полу ямы, и сидели на нем же, опираясь спиной на кирпичные стенки. По зловонию я догадался, что люди сидят здесь уже несколько дней. Кто они были - неизвестно, так как все молчали. Через некоторое время я почувствовал под ногами боль?ую сырость, она все увеличивалась, и можно было догадаться, что откуда-то просачивается вода. Она все прибывала и стала достигать уже колен, затем до?ла до пояса, до груди и стала подступать к горлу... «Да неужели смерть при?ла?». Никто не кричал о помощи, все молчали... Стены толстые, а яма - глубокая. Никто даже не молился, и я тоже... Однако вода остановилась и стала медленно убывать. Подо?ли люди и стали вытаскивать нас, мокрых, из ямы. Все делалось в полной темноте. Меня снова посадили на стул, под прожектор, и задали тот же вопрос: - А как насчет золота? Мокрый, грязный, дрожа от холода, я пропищал: - Возьмите все, отдам все, что только есть, не губите меня, невинного человека, - и я заплакал. - Вот так невинный человек, еще и плаче?ь, а золото пряче?ь от советской власти. Меня отвезли домой. Я - мокрый, грязный, оброс?ий и одичалый человек - выломал кирпич из-под печки и отдал 180 рублей николаевскими золотыми монетами и три золотых креста: мой, жены и умер?его сына. С меня взяли подписку под страхом ответственности вплоть до расстрела, что я буду молчать. Всего я отсутствовал дома 21 день».(78) ? все же далеко не всех вчера?них нэпманов властям удалось сразу обобрать. Так, одна из моих теток жила на сегодня?ней улице Горького. То была усадьба предпринимателя, в период нэпа владев?его хозяйственным магазином на Нижнем базаре. Его арестовали в конце 20-х годов, а в национализированном доме поселились несколько семей. ? вот уже в середине 30-х годов сюда нагрянула милиция, начав искать место, где рань?е стоял туалет. Затем приступили к раскопке, взяв в подмогу мужчин дома. Вскоре открылась цементная яма. Когда добрались до дна, то один из милиционеров ломом стал пробивать кладку с восточной стороны. Внезапно лом легко во?ел вглубь, а вскоре открылась ни?а с проржавев?им ведром. Когда его пытались вытащить, металл разорвался, и к ногам милиционера посыпался дождь из золотых монет, а также кольца, перстни, цепочки и прочее. Как узнали милиционеры о кладе? Возможно, его владелец сам все рассказал, надеясь этим обрести свободу, но его так никто и не увидел. Кстати, буквально на противоположной стороне улицы Горького и сегодня стоит боль?ой двухэтажный каменный дом, некогда принадлежав?ий предпринимателю Кириченко. Дом был реквизирован советской властью, но в годы нэпа Кириченко арендовал его под тот же заезжий двор, каким он был до революции. Помимо номеров, он открыл и ресторан «Товарищество Армения» с уполномоченным, неким Г.М. Тосунянцем. Сохранился рекламный плакат этого заведения: «Внимание граждан! Вновь открывается ресторан «Т-во Армения». При ресторане имеются номера и заезжий двор. Поспеловская, № 5. Можно заказать завтрак, обед и ужин, виноградные вина и прочее. Всякие холодные и горячие закуски, всевозможные европейские и туземные блюда. Цены - вне конкуренции. Во время обедов и ужинов играет струнный оркестр. При ресторане уютные кабинеты». После прикрытия нэпа арендатор собственного дома Кириченко, как и уполномоченный «Товарищества» Тосунянц куда-то «запропастились», а дом был отдан под общежитие Ставропольского драматического театра. В том доме жил мой студенческий друг Борис Прижбыльский, который по секрет сообщил, что в конце 50-х годов рабочие под наблюдением милиции разобрали часть печей дома, где на?ли тяжеленный чугунок, сверху залитый воском. Что в нем было, так никто и не узнал... Но вот о кладе, обнаруженном в марте 1972 года по ул. Ленина, 117, где сегодня магазин «Алмаз», писала газета «Ставропольская правда». При сносе старого купеческого особняка Меснянкиных был обнаружен клад из 744 серебряных и более ста золотых монет, а также при нем заржавев?ий карабин и такой же обрез. Много еще тайн хранят подобные тайники - обязательный элемент времени нэпа в Ставрополе - и прежде всего судьбы тех «новых русских», которые хотели и могли вернуть Россию в русло цивилизованного развития. Но им это сделать не позволили. Как писал Глеб ?оанникиевич Петров: «После введения нэпа люди вновь стали походить на людей. Однако для советской власти было целесообразно вернуть их в скотское состояние, ибо им нужны были голодные и тупые винтики для адской ма?ины покорения мира. А так как вновь превращать людей в скотину было делом далеко не простым, то это потребовало окончательного озверения самой власти. С конца 1928 года началось новое обнищание народа, когда были введены карточки на хлеб. Началась дикая коллективизация, а затем индустриализация. Все ?ло к голоду 1933 года и ГУЛАГу 1937-го...».(79) ***** ССЫЛК? НА ДОКУМЕНТЫ 1. ГАСК. ФР. 168. Оп. 1. Д. 504. С. 1. 2. ГАСК. ФР. 2786. Оп. 1. Д. 143. С. 189. 3. ГАСК. ФР. 2786. Оп. 1. Д. 22. С. 10. 4 . ГАСК. ФР. 2786. Оп. 1. Д. 143. С. 189. . 5. ГАСК. ФР. 2786. Оп. 1. Д. 9. С. 78. 6 .ГАСК. ФР. 645. Оп. 1. Д. 9. С. 17. 7. . ГАСК ФР. 2786 Оп. 1 Д. 164 С.105 8 . ГАСК ФР. 2786. Оп. 1 Д. 164 С.105. 9 . ГАСК. ФР. 163 Оп. 1 Д. 504. С. 73 10. ГАСК. ФР. 929. Оп. 2. Д .233. с.82 11. Газета «Коммунист», от 20 мая 1920 г., № 36 12. Там же. 13. ГАСК. ФР. 1647. Оп. 1. Д. 75. С. 3 14. ГАСК. ФР. 645. Оп. 1. Д. 10. С. 395. Краеведческий музей. Ф. 1. Оп. 1. Д. 0919. 15. Солоухин Вл. При свете дня. С. 178. 16. ГАСК. ФР. 989. Оп. 1. Д. 1. С. 49. 17. Кругов А.?. Ставропольский край в истории России. С. 186. 18. Газета «Власть Советов» от 13 мая 1922 г., № 628. 19. Там же. От 1 августа 1922 г., № 685. 20. Там же. От 8 июля 1922 г., № 673. 21. Климов Григорий. Красная кабала. Краснодар, ООО «Пересвет», 2002. С. 466-469. 22. Петров Г.?. Как это было. Буденновск, 2001. С. 45-46. 23. Архив автора. 24. Газета «Власть Советов» от 11 октября 1921 г., № 453. 25. Архив автора. 26. ГАСК. ФР. 929. Оп. 1. Д. 1. С. 33. 27. Там же. С. 10. 28. Ж. «Родина», № 10, 1990. С. 24. 29. «Учительская газета». 1990, № 50. 30. Полибин Н.В. Записки советского адвоката, 1988. С. 33. 31. Архив автора. 32. ГАСК. ФР. 929. Оп. 1. Д. 49. С. 89. 33. ГАСК. ФР. 929. Оп. 1. Д. 3. С. 20. 34. ГАСК. ФР. 929. Оп. 1. Д. 3. С. 65. 35. ГАСК. ФР. 929. Оп. 1. Д. 26. С. 180. 36. Газета «Власть Советов» от 6 ноября 1921 г., № 475. 37. ФР. 929. Оп. 1. Д. 26. С. 233. 38. ФР. 929. Оп. 1. Д. 3. С. 191. 39. ГАСК. ФР. 929. Оп. 1. Д. 3. С. 61. 40. ГАСК. ФР. 929. Оп. 1. Д. 26. С. 96. 41. ГАСК. ФР. 5724. Оп. 3. Д. 2. С. 2. 42. Деяния священного' Собора Православной Российской церкви. 1917-1918 гг. ?зд-во Новоспасского монастыря, 1994. С. 100, 107. 43. Ж. «Слово». М., 1990, № 16. С. 10. 44. Климов. Красная кабала... С. 466. 45. ГАСК. ФР. 2786. Оп. 1. Д. 42. С. 54. 46. Филиппов Б. ?збранное. Лондон, 1984. С. 256. 47. ГАСК. ФР. 2786. Оп. 1. Д. 58. С. 73. 48. Филиппов Б. Всплыв?ее в памяти. С. 240. 49. ГАСК. ФР. 2786. Оп. 1. Д. 42. С. 1. 50. Ширяев Б. Неугасимая лампада. С. 353-354. 51. Там же. С. 52. 52. Газета «Красное Пятигорье», 1920, № 82 от 26 ноября. 352 53. ?звестия Ставропольского Губпродкомитета, 1921 г., № 1. С. 6-7. 54. Там же. 55. Кругов А. Ставропольский край в истории России, 1995. С. 69. 56. Там же. 57. Ленин В.?. Поли. соб. соч. Т. 42. С. 19. 58. ГАСК. ФР. 196. Оп. 1. Д. 34. С. 2 об. Д. 71. С. 32, об. Д. 38. С. 1 об. 1. 59. Филиппов Б. Всплыв?ее в памяти. С. 262. 60. Там же. С. 136-137. 61. Архив автора. 62. Архив автора. 63. Петров Г.?. Как это было. С. 4. 64. Газета «Власть Советов», 1922, № 456. С. 3. 65. Там же. № 152. С. 2. 66. ГАСК. ФР. 1000. Оп. 29. Д. 5. С. 2. 67. ГАСК. ФР. 151. Оп. 9. Д. 613. С. 29. 68. Костиков Вячеслав. Пути и судьбы русской эмиграции. М., 1900. С. 35. 69. Филиппов Б. Всплыв?ее в памяти. С. 131-141. 70. Вл. Солоухин. При свете дня. С. 94-97. 71. Там же. 72. Полибин Н.В. Записки советского адвоката. С. 33. 73. Филиппов Б. ?збранное. Лондон, 1984. С. 51. 74. Архив автора. 75. Архив автора. 76. Полибин Н.В. Записки... С. 160. 77. ГАСК. ФР. 163. Оп. 1. Д. 374. С. 321-327. 78. Полибин Н.В. Записки... С. 72. 79. Архив автора.